Глава 10. Нож и рукопожатие (1/2)
Тот пирог был на вкус как пепел. Как пепел сгоревшей жизни. Астрид механически прожевала липкий, приторно-сладкий кусок, кивая на восторги Чарли, и чувствовала, как каждый комок застревает у нее в горле, грозя подступить обратно. Улыбка, приклеенная к лицу, была чужой, натянутой маской, отзывавшейся острой болью в скулах. Она треснет. Сейчас треснет. Голоса Чарли, Энджела, Вэгги доносились будто сквозь толщу воды, искаженные, бессмысленные. Приглушенный гул. Белый шум. Единственным реальным, ограненным звуком был голос Аластора. Безупречно четкий. Он звучал у нее в голове на повторе, как заевшая пластинка, вгрызаясь в извилины.
«…стереть тебя в порошок здесь и сейчас…»
Глоток воздуха. Жжение в легких.
«…следующее воспоминание… будет последним для тебя…»
Последним. Последним. ПОСЛЕДНИМ.
Она засмеялась. Короткий, истеричный смешок вырвался наружу, пока она давилась пирогом. Все посмотрели. Девушка откашлялась, сделала глоток воды.
«Поперхнулась», — просипела она.
«Улыбнись, Астрид. Улыбнись им всем!»
Ее комната. Когда-то убежище. Теперь — клетка. Ловушка. Дверь, которую Аластор захлопнул с таким финальным, вселенским хлопком, теперь казалась бумажной ширмой, картонной декорацией. Она заперла ее на ключ. Щелчок. Потом, с тихим всхлипом, подставила под ручку стул. А затем, дрожащими, не слушающимися руками, сдвинула тяжелый туалетный столик, вцепившись в него так, что побелели костяшки пальцев. Дерево скрипело, плакало вместе с ней.
«Слишком громко. ОН УСЛЫШИТ».
Каждый отдаленный шаг в коридоре заставлял сердце останавливаться, замирать в ледяной пустоте, а потом приниматься биться с такой бешеной силой, что темнело в глазах, и в висках стучало: «Он идет. Это он. Я знаю».
Никого. Никого нет. В комнате только она одна. Никто не появился. Никто не пришел. Никто не подслушивал ее. Никто за ней не следил. Никакого Аластора не было.
«Любопытство. Мне интересно, на что еще способна эта жалкая тварь», — мысль кружила по замкнутому кругу, разъедая изнутри, как кислота. Он не убил ее тогда, потому что ему было интересно. Интересно было посмотреть, как она, такая жалкая и наивная тварь, трепыхается, пойманная на крючок.
Астрид металась по комнате, ее пальцы сами собой тянулись к шее, к тому месту, где под кожей пульсировала скверна. Теперь это было не клеймо. Это был датчик. Ошейник. Ей чудилось, что Аластор чувствовал ее страх через него. Каждый раз, когда волна паники окатывала ее с новой силой, узор на шее будто отвечал едва заметным жжением, покалыванием, посылая ему сигнал: «Смотри, твоя букашка боится. Забавно, да? Забавно? Тебе забавно?!»
Она засмеялась. Резкий, истеричный звук, сорвавшийся в пустоту комнаты. И тут же сдавленно всхлипнула, зажав рот ладонью.
«Безумие. Я схожу с ума. А он СМОТРИТ».
Сон стал невозможен. Невозможен! Стоило ей задремать, сбившись в комок на кровати, как сознание выдергивало ее обрывками кошмаров. Не его воспоминания — ее собственные, искаженные и перевернутые. Она снова и снова видела свою комнату, а из каждого угла, из каждой тени на нее смотрела его неподвижная, широкая, вечная улыбка. Астрид видела, как дверь бесшумно отворяется, и он стоит на пороге, не двигаясь, просто наблюдая. А потом — выстрел. Всегда выстрел. Тот самый, что оборвал его жизнь, теперь в ее кошмарах обрывал ее собственную. Она просыпалась с криком, зажатым в подушке, вся в холодном, липком поту, с легкими, полными ледяного, колющего ужаса.
«Не стреляй! НЕ СТРЕЛЯЙ!»
Пища, которую она пыталась в себя впихнуть, стояла колючим, мерзким комом в желудке и подступала к горлу кислотной волной. Зеркала она избегала, но иногда ловила свое отражение в оконном стекле — осунувшееся, бледное, почти прозрачное лицо с огромными, черными дырами вместо глаз. Взгляд был пустым и в то же время лихорадочно-напряженным, безумным. В ее глазах читался один и тот же вопрос, который Астрид задавала себе снова и снова, шепотом, вслух, в мыслях: «Что он ждет? Какого следующего моего шага? Скажи! СКАЖИ!»
Ее разум, изможденный бессонницей и страхом, наконец дрогнул и рассыпался. Граница между реальным и воображаемым стерлась окончательно. Все превратилось в адский хор. Шепот из коридора, тень за дверью, отдаленный смех — все это был он. Аластор был в воздухе, который она вдыхала, в крови, что бежала по ее венам, в самом биении ее сердца, которое теперь казалось не ее собственным, а заведенной им пружиной, отсчитывающей последние секунды до того момента, когда ему надоест, и он его остановит.
«Он слышит мои мысли. Знает. Знает, что я сейчас, в эту секунду, думаю о нем. Это часть игры. Заставить меня сойти с ума, чтобы последний, решающий удар стал лишь формальностью, милосердием. Ха-ха-ха… ХА-ХА-ХА-ХА! Милосердие в Аду, черт возьми! КАКАЯ ШУТКА!»
Загнать. Сломать. Стереть.
Астрид сидела на полу, прижавшись к стене, и беззвучно смеялась, чувствуя, как горячие, безумные слезы текут по ее лицу и капают на колени. Она играла. Играла в его игру. Как он и велел. В загнанную, параноидальную дичь. И это было так унизительно, так больно, так страшно. Смерть… Смерть начинала казаться желанным избавлением: тишиной, концом этой пляски на краю.
— Рози… — вдруг всхлипнула она. — Она не поможет. Его сделка — с той же самой Рози! И что? Разве это его остановит? Рози не станет защищать одну игрушку, если другая, более ценная, потребует ее сломать. Она только посмеется. «Сама виновата, дорогуша, полезла не в свои дела. Сама виновата!» Он точно прикончит меня. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. НАЙДЕТ СПОСОБ! Красивый, утонченный или быстрый и жестокий. Неважно. Аластор сделает это.
Однажды ночью, после очередного кошмара, где Аластор шагал за ней по бесконечному коридору, не спеша, насвистывая джаз, она вскочила с кровати и подошла к окну. Комната тонула в неестественно густой для Ада, зловещей темноте. И ей показалось, что в этой тьме, прямо напротив ее окна, на крыше соседнего здания, стоит высокая, недвижимая фигура — силуэт, увенчанный острыми оленьими рогами. И два алых пятна, горящих, как радиочастоты, как угли из преисподней, смотрят прямо на нее. В душу.
Она отпрянула, сердце замерло, превратившись в глыбу льда. Прижавшись спиной к холодной стене, она медленно, с трудом перевела дух и снова, с мольбой и ужасом, выглянула. Снова никого. Только тьма и огни города. Галлюцинация? Реальность? НЕВАЖНО. Это было предупреждение, напоминание, визуальный щелчок по носу.
«Я слежу. Всегда. И мое терпение не вечно».
— Аластор сказал: «Если ты вытащишь нож из кармана… я ударю первым». Но что такое этот «нож»? Любая моя мысль? Любое действие? Само мое существование стало этим ножом. Я уже обнажила клинок, просто войдя в его комнату, просто подумав о том, чтобы заглянуть в его прошлое. Приговор уже вынесен. Исполнение откладывается лишь по его воле».
Осталось только ждать.
И сходить с ума.
СХОДИТЬ С УМА.
СХОДИТЬ…
Не в силах сомкнуть глаз, она так и просидела до рассвета — скрючившаяся, оцепеневшая. Ночь, полная кошмаров, отступила, но не принесла с собой ни покоя, ни облегчения. Прошло еще несколько часов, прежде чем Астрид, измученная жаждой, решилась наконец покинуть комнату. Вода в графине закончилась еще день назад, и этот неизбежный выход в мир она оттягивала до последнего.
Спустившись в главный зал отеля, Астрид двигалась, как робот, ее взгляд был пуст и направлен внутрь себя. Энджел, томно потягивающий вишнево-красный коктейль у бара, махнул ей рукой, подзывая к себе. Девушка двинулась к демону, держа в руках опустевшую емкость для воды.
— Эй, соня! Хотя, погоди-ка… — Энджел кокетливо щелкнул языком и, наклонившись, принялся всматриваться в ее лицо. — Нет, отмени. Похоже, твой матрас устроил на тебя покушение, и, судя по всему, оно было успешным. Расслабься, сладкая, сегодня у нас тут тихо. Наш дорогой радиоведущий куда-то слинял по своим дельцам. Сказал, вернется к вечеру. Ну, хоть побудем без его напрягающей рожи и этой вечной, блять, сияющей улыбки. Аж зубы ноют от нее.
Слова прозвучали где-то на периферии ее сознания, долетали, как сквозь вату. Астрид молча кивнула, почти не осмыслив, и повалилась на соседний барный стул. Она поставила графин на стойку, и ее пальцы дрогнули, едва не уронив хрусталь с оглушительным звоном. Тяжело вздохнув, девушка опустила голову и подперла ее руками, вцепившись пальцами в рыжие локоны, словно пытаясь физически удержать в черепе разбегающиеся мысли.
Тут к бару бесшумно подошел Хаск.
— Слушай, Астрид, — его низкий голос был, как обычно, ровным, но в нем проскальзывала тень недоумения. — Я, конечно, могу тебе налить чего-нибудь крепкого, но не в таком же объеме, — он перевел взгляд с ее осунувшегося лица на изящный, но явно не предназначенный для литров алкоголя графин.
Энджел фыркнул, а затем рассмеялся срывающимся, раскатистым смехом.
— О, боже, Хаскер! — он похлопал демона по плечу. — Не перегибай палку, она у нас не из тех, кто бухает с утра. Да и вообще пьет. Хотя, глядя на нее сейчас, я, может, и погорячился.
— Нет-нет… Пожалуй, сегодня я выпью, — она наконец-то подняла голову, и ее уставшие глаза встретились со взглядом бармена.
Хаск медленно кивнул, ничем не выдав удивления.
— Что будешь?
— Виски, — сказала она первое, что пришло на ум.
Он развернулся к полке, и уголок его рта дрогнул в подобии усмешки.
— С кем поведешься, от того и наберешься.
— Что? — она моргнула, не сразу поняв, о чем он.
— Я про Аластора, — пояснил Хаск, уже ставя на стойку массивный бокал с алкоголем и парой кубиков льда.
— О да! — подхватил Энджел, пододвигаясь поближе к Астрид. — Держу пари, наш мистер «Я-сама-элегантность» добавляет в свой виски не только лед, но и капельку чистого цианида для пикантности! Чтобы послевкусие было… с перчинкой смерти! — он подмигнул Астрид, пока Хаск наливал янтарную жидкость. — Но ты не волнуйся, дорогуша, этот яд — домашнего розлива, от нашего милого Хаска. Самый безопасный способ свести счеты с жизнью в этом отеле!
Астрид медленно подняла бокал, наблюдая, как янтарная жидкость играет в свете люстры. Глоток виски обжег горло, но странным образом вернул ее в реальность.
— Цианид? — ее голос прозвучал хрипло, но в нем впервые за день появились нотки живого, хоть и язвительного, интереса. — О, нет, Энджел. Ты мыслишь слишком приземленно. Я почти уверена, что в его стакан попадает нечто куда более интересное. Думаю, он дистиллирует собственную желчь, разбавляет ее каплей лести, щепоткой обещаний и доверху наполняет ледяным высокомерием. Исключительно для сохранения фирменного стиля. И для придания того самого неповторимого послевкусия… — она прищурилась, — …превосходства.
Девушка поставила бокал на стойку с тихим, но твердым стуком. В горле снова встал ком, но теперь он был не от слез, а от ядовитой горечи этих слов.
— Эта гремучая смесь, должно быть, чертовски вкусна. Иначе с чего бы ему так вечно улыбаться? — глаза ее горели лихорадочным блеском, в котором смешались усталость и злорадство. — Хаск, на этот раз налей мне чего-нибудь, что не напоминает о нем. Если, конечно, такое вообще существует в этом отеле.
— Ну и ну! — воскликнул Энджел. Он снова залился своим хохочущим ручьем, но на этот раз в нем слышались нотки искреннего, почти шокированного восхищения. — Да она язвительнее, чем его трость! Я просто в восторге! Хаск, ты слышал? «Дистиллирует собственную желчь»! — демон повернулся к Астрид, его взгляд сиял одобрением.
Хаск тем временем уже убрал бокал из-под виски и молча протянул руку к другой полке.
— Что-то, что не напоминает о нем, — пробормотал он больше для себя, чем для них.
— Я-то думал, он просто зануда с манией величия, а ты, выходит, прямо разобрала его на ингредиенты, как какой-то рецепт адского коктейля! С такими-то аналитическими способностями тебе надо не здесь виски глушить, а в психологическом отделе заведения работать, — продолжил Энджел. — Но, черт возьми, дорогая, он что, довел тебя до белого каления, раз ты так, с душком, о нем отзываешься?
— Ага, «довел», — ее голос стал тише, но язвительная острота никуда не делась. — Скорее, он… проводит мне многочасовой мастер-класс по тому, как сойти с ума.
— В его духе, — констатировал бармен, ставя перед ней коктейль зеленоватого цвета.
— О, я бы записался! Только если в конце выдают сертификат о стопроцентной потере рассудка. С рамкой под старину и его личной печатью, разумеется, — усмехнулся Энджел.
— У него, кстати, наверняка есть специальная печать для таких случаев, — подхватила Астрид, вращая бокал в пальцах. — С гравировкой «Одобрено и поставлено» и маленькой ухмыляющейся головой оленя в углу. Для солидности.
— И первое домашнее задание — самостоятельно оформить кредит на оплату, — сухо добавил Хаск, протирая бокал.
— О, нет, мой дорогой! — Астрид фыркнула, и в глазах у нее вспыхнул тот же язвительный огонек. — Он бы сам предложил «выгодную рассрочку». А потом напоминал о долге вежливым, бархатным голосом, который звучал бы у тебя в голове ровно в три часа ночи. Бесплатно, в качестве бонуса за доверие, — она встала с места, прихватив с собой бокал и все еще пустой графин.
— Уже уходишь, лисичка? — надулся Энджел. — А я тут только разошелся!
— Тогда сохрани этот запал до следующего раза, — ее голос прозвучал устало, но мягко. — Мой мозг требует перерыва. Или, по крайней мере, попытки имитировать его. Спасибо за… отвлечение и за напиток. Кажется, в этот раз он почти не напоминает о вечном джазе и рогах.
— Всегда рады, дорогуша! — Энджел махнул ей вслед. — Если захочешь второй сезон своего стендапа — мы тут!
Астрид медленно поднималась по лестнице, цепляясь за перила: усталость и пара бокалов алкоголя делали каждый шаг неуверенным. Слова, брошенные внизу Энджелу и Хаску, теперь казались ей чужими — пустой шелухой, что не могла ни согреть, ни защитить. Ее «стендап» был лишь жалкой попыткой отгородиться от ужаса колкой шуткой. Но стоило отвернуться от бара и остаться одной, как язвительный барьер рушился, и стены страха снова смыкались, возвращая ее в знакомый, давящий мир.
Она шла по коридору, и ее шаги замедлялись сами собой, когда она приблизилась к его двери. Комната Аластора. Наглухо закрытая, молчаливая, но будто бы источающая низкочастотный гул, который чувствовался кожей. Девушка уже почти прошла мимо, как вдруг остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.
Кинжал.
Словно вспышка, в ее измученном сознании возник образ: тот самый кинжал с рукоятью из черного дерева и клинком, отливающим неестественным, холодным светом. Она видела его в его воспоминаниях. Аластор держал его с почтительным вниманием. И его собственный голос, четкий и ясный, прозвучал в ее памяти, как будто он стоял за спиной: «Ангельская сталь».
Мысль, дикая, искривленная, как молния в грозовой туче, пронзила ее: «Противоположность для демонов… А что, если им и правда можно ранить?.. Можно убить?». Она застыла на месте, дыхание перехватило. Астрид понимала, что это не просто атрибут, не безделушка. Ведь Аластор не зря же припрятал его. Это было оружие, способное причинить вред тому, кто считал себя хозяином положения.
Она вспомнила его слова, те самые, что преследовали ее все эти дни: «Если ты вытащишь нож из кармана… я ударю первым». Демон говорил метафорически, Астрид это понимала. Но теперь эти слова обрели жуткую, буквальную плоть. Этот кинжал и был тем самым ножом. Спрятанным. Опасным.
Страх, холодный и липкий, обволок ее с новой силой. Ее здравомыслие, и без того висящее на волоске, закачалось на грани. Одна часть ее, затравленная и отчаявшаяся, яростно цеплялась за эту мысль: убить его. Покончить с этим. Тогда страх исчезнет. Мучениям конец. Она сможет наконец… жить? Но тут же из глубин поднялось другое — ошметки морали, чувство вины, тень той девушки, которой она была когда-то. «Нет. НЕТ. Я не убийца. Я не могу. Как я могу… как я могу даже думать об этом? Я хотела искупить свои грехи, ведь так? ТАК ВЕДЬ? Я пришла сюда для искупления, а не для новых преступлений!» — она старалась отогнать от себя дурные мысли. Но внутри нее продолжала бушевать дилемма. Желание жить, дышать без этого вечного ужаса в глотке, сражалось с омерзением перед мыслью об убийстве. «Но я хочу жить… Не хочу умирать от его руки. Не хочу ползать у его ног, вымаливая прощение, которое ему противно. Не хочу, чтобы он решал, когда и как оборвется моя нить», — простонала Астрид мысленно.
Страх перед вечным ожиданием расправы перевесил страх перед действием. Ее рассудок с треском рухнул. Логика, осторожность, мораль — все это поглотила одна, всепоглощающая, безумная цель.
Она украдет этот кинжал.
Сейчас, пока его нет.
Астрид медленно поставила графин на пол. Ее руки дрожали, но движения были твердыми. Оглянулась — коридор был пуст. Она потянулась к ручке двери Аластора, почти не надеясь, но…
Щелчок. Дверь была не заперта.