Глава седьмая - Муж и жена (1/2)

После сокрушительной, смывающей все преграды сцены с отцом, Нарин чувствовала себя странно опустошенной, но в то же время удивительно легкой. Когда они вдвоем вернулись в комнату невесты, визажисты при виде её покрасневших, припухших глаз лишь понимающе переглянулись. «Слезы счастья — это обязательный аксессуар любой невесты в ”Голд Палас”», — весело прощебетал главный мастер, принимаясь за спасение макияжа. Он мастерски начал скрывать следы недавней бури, вернув лицу Нарин фарфоровую безупречность.

В комнате мгновенно восстановился привычный ритм. Защелкали крышки палеток, а воздух снова наполнился ароматом дорогого парфюма и лака для волос. Визажист порхал вокруг Нарин, точечно нанося консилер и восстанавливая сияние её скул, в то время как парикмахер бережно перекладывал каштановые локоны, добиваясь идеальной симметрии. Дэниэль Чон, обычно такой властный и непоколебимый, теперь стоял чуть поодаль, послушно подставляя лицо под пуховку ассистента. Между отцом и дочерью через зеркала протянулась невидимая нить абсолютного понимания, они не говорили, но в каждом движении, в каждом случайном взгляде читалось облегчение.

Вскоре тишину нарушил стук каблуков, и в комнату вихрем ворвалась госпожа Чон. Она выглядела безупречно в своем элегантном наряде, но в её движениях сквозила нервозность — она всё это время в панике искала мужа. Заметив их обоих, она на мгновение замерла, переводя взгляд с одного на другого, и её лицо озарилось догадкой.

— Хватит распускать слюни, у нас величайшее событие десятилетия! — поддразнивала она их, скрывая собственное волнение за напускной строгостью и, шутливо погрозила мужу пальцем. Комната наполнилась их общим, искренним смехом — первым по-настоящему счастливым звуком за всё утро. Госпожа Чон подошла к дочери, поправила край её фаты и, обернувшись к мужу, скомандовала заканчивать приготовления, пока гости не начали терять терпение. Она, заметив, как смягчилось лицо мужа, подошла к нему и поправила его идеально сидящий галстук. Её рука на секунду задержалась на его груди, и Нарин поймала их короткий, полный невысказанного понимания взгляд.

— Ну всё, всё, — Госпожа Чон шутливо хлопнула в ладоши, призывая стилистов к порядку. — Нарин, не смей больше моргать, пока мастер наносит закрепляющий спрей. Мы потратили на этот макияж бюджет небольшого города, я не позволю ему расплыться!

Нарин послушно замерла, закрыв глаза. Прохладное облако фиксатора опустилось на её лицо, словно тонкая вуаль.

— Папа, — позвала она тихо, не открывая глаз. — Ты готов?

Дэниэль Чон, который только что шутил с визажистом, замолчал. Он подошел к дочери, осторожно взял её за руку и поднес её пальцы к своим губам. Это был жест рыцаря, преклоняющегося перед своей королевой, а не деспота, отдающего приказ.

— Я готов вести тебя куда угодно, Нарин, — ответил он низким, окрепшим голосом. — Сегодня и всегда.

Мастера закончили последние штрихи. Нарин встала, и тяжелый шелк платья зашуршал, словно шепот тысячи невидимых свидетелей. Она посмотрела в зеркало во весь рост. Там больше не было испуганной девушки, которая пряталась за брендовыми пакетами. Из зеркала на неё смотрела женщина с прямой спиной и взглядом, в котором читалась опасная смесь нежности и стали.

— Пора, — произнесла госпожа Чон, и её голос на мгновение дрогнул, выдавая истинное волнение.

Когда последние штрихи были нанесены, мама ушла первой, чтобы занять свое место в первом ряду, оставив Нарин и отца перед массивными дверями, ведущими в сад. Дэниэль выпрямился, вернув себе облик уверенного лидера корпорации, но, когда он предложил дочери руку, его жест был исполнен исключительной нежности. Двери распахнулись, и Нарин ослепило солнце.

Перед ними раскинулся величественный французский парк, где изумрудная зелень сочеталась с зеркальной гладью геометрических прудов. По обе стороны белоснежной дорожки замерли ряды прозрачных стульев, заполненные элитой Сеула; сотни людей одновременно поднялись, и их аплодисменты слились с торжественными аккордами оркестра. Локация была верхом ландшафтного искусства.

Нарин медленно ступала по белому ковру, чувствуя на своем запястье приятную тяжесть золотого браслета с бриллиантовой звездой — талисмана, подаренного матерью. В руках она сжимала изысканный букет из белых ранункулюсов и пионов, чьи нежные лепестки слегка дрожали в такт её шагам. За ней, словно шлейф из звездной пыли, тянулась длинная фата, усыпанная мерцающей крошкой и украшенная сложным кружевом, которое плавно развивалось на легком ветру.

Шествуя под восторженными взглядами элиты Сеула, Нарин ловила себя на мысли, что если бы не личность жениха, эта свадьба была бы идеальной. Окруженная любовью родителей, в таком величественном дворце — она могла бы наслаждаться этим моментом, впитывая каждую секунду торжества. На мгновение она позволила себе предательскую фантазию: а что, если бы этот алтарь, эта музыка и этот солнечный сад были декорациями для любви, а не для сделки?

«Ну, по крайней мере, жених сегодня чертовски хорош», — невольно подумала она, и эта мысль обожгла её изнутри. Она посмотрела на Тэхёна, стоявшего впереди. Солнечный свет падал на его острые скулы, делая его лицо почти божественным, если бы не этот ледяной, непроницаемый взгляд. Если бы он просто всегда молчал, если бы не открывал рот, чтобы выплюнуть очередное оскорбление, и не смотрел на неё так, словно она — досадная помеха в его грандиозных планах... возможно, их совместная жизнь в одной квартире была бы вполне сносной. Они могли бы существовать, как две параллельные прямые — красиво, статно и на расстоянии.

Нарин понимала, что её нынешнее спокойствие — это не смирение жертвы, а сила прощения. Примирение с отцом дало ей внутреннюю опору, которую никто не мог выбить. Теперь этот день не казался ей концом света. Он был просто сложным проектом, который нужно завершить. Она поймала себя на том, что придирчиво оценивает декор: «Когда я буду выходить замуж по-настоящему, по любви, я обязательно попрошу такие же белые пионы. Но арка будет другой. Менее пафосной, более... живой».

Эти мысли о будущем «настоящем» муже странным образом переплелись с реальностью. Она видела вспышки фотокамер по бокам и знала: сейчас она — главная героиня светской хроники. Пресса должна получить идеальные кадры «счастливых» молодоженов, и она даст им это. На её лице застыла полуулыбка — нежная, загадочная, именно такая, какую ждут от влюбленной наследницы.

Но внутри она вела подсчет. Каждый шаг по белой дорожке приближал её к алтарю, к подписанию контракта и... к началу обратного отсчета до её свободы. Она смотрела на Тэхёна, и в её взгляде, наряду с притворным обожанием для камер, искрился вызов.

«Ты красив, Ким Тэхён, — думала она, сокращая дистанцию до нескольких метров. — Но ты никогда не получишь мою душу. Ты купил мое время, мой статус и мою подпись. Но эту Нарин, которая только что обрела себя заново, тебе не сломать. Смотри на меня, Ким. Смотри, как ярко я сияю, прежде чем исчезну из твоей жизни навсегда».

Она видела, как он едва заметно напрягся при её приближении, как дернулся кадык на его шее. Этот трепет силы, исходящий от него, больше не пугал её. Она была готова. Она была спокойна. И она была опасно прекрасна в этом спокойствии.

Тэхён стоял у алтаря, облачённый в безупречный графитовый костюм, и смотрел на приближающуюся Нарин с концентрацией, которая пугала его самого. Его взгляд, обычно холодный и тяжёлый, словно камень, на мгновение утратил свою непроницаемость. В ярком свете полуденного солнца Нарин не просто шла — она сияла, и это сияние слепило его. В собственной голове пронеслось короткое «сойдет». Внутри Ким Тэхёна шла глухая борьба. Чтобы он о ней ни думал, какими бы словами ни бросался в стенах их пустой квартиры, он объективно не мог отрицать её невероятную красоту сегодня. Под этим палящим солнцем она выглядела не как «инструмент» или «гарантия» сделки, а как живое воплощение грации, которую невозможно подчинить. И хотя они оба знали, что стоят здесь не по своей воле, Тэхён мимолётно, почти на грани сознания, подумал: будь всё по-другому, не будь между ними той старой боли и взаимных обвинений, без предательств прошлого и давления семей, он, возможно, был бы даже рад этому союзу.

Внезапное воспоминание о поцелуе в висок заставило его горло пересохнуть. Тот мимолётный запах её волос, напоминающий свежесть после грозы, и неожиданная мягкость её кожи под его губами, на секунду вытеснили из его головы все пункты контракта и квартальные отчёты. Это воспоминание отозвалось в груди странным, почти болезненным трепетом, который он поспешил подавить.

Впрочем, он быстро вернулся в суровую реальность, восстанавливая свою внутреннюю стену из льда и бетона. Он не мог позволить себе быть «за» этот союз. Любое проявление симпатии означало бы слабость, а слабость в их мире была равносильна поражению. «Кажется, вся эта суета вокруг просто плохо на меня влияет», — раздражённо подумал он, чувствуя, как его пальцы неосознанно сжимаются в кулаки. Его взгляд снова стал острым, как сталь, когда Нарин и её отец остановились в шаге от него.

Торжественная музыка начала стихать, переходя в нежное, едва уловимое пиццикато скрипок. Нарин и её отец замерли в полушаге от Тэхёна. Воздух между ними казался наэлектризованным, пропитанным ароматом роз и тяжелым предчувствием неизбежности.

Господин Чон медленно, с заметным усилием, взял ладонь дочери. Его пальцы на мгновение сжали её руку чуть крепче, чем требовал протокол — это был их последний безмолвный уговор, тайный знак поддержки. Он перевел взгляд на Тэхёна. В этом взгляде была суровая, почти угрожающая мольба отца.

Дэниэль передал руку Нарин Тэхёну.

Когда их кожа соприкоснулась, Нарин почувствовала, как по телу пробежал ток. Ладонь Тэхёна была горячей, сухой и пугающе уверенной. Его пальцы обхватили её руку твердо, словно защелкнулся замок на дорогом браслете. В этот момент для всего мира они стали единым целым, но для самих себя — остались двумя противниками, запертыми в одной клетке.

Тэхён слегка потянул её на себя, заставляя подняться на последнюю ступень алтаря. Они оказались лицом к лицу. Так близко, что Нарин могла видеть золотистые крапинки солнца в его темных зрачках и чувствовать едва уловимый аромат его парфюма —очень благородного парфюма, который ему очень шёл.

Первые секунды они молчали, игнорируя заученную речь священника. Тэхён смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде Нарин прочитала странную смесь из того самого «объективного восхищения» и привычного сарказма.

— Выглядишь... убедительно, — негромко произнес он, едва шевеля губами, так, чтобы его слышала только она. — Инвесторы от нашего брака в экстазе.

Нарин почувствовала, как внутри нее снова вскипает сталь, но на её губах расцвела та самая безупречная, «сахарная» улыбка невесты, которую она оттачивала перед зеркалом. Она чуть наклонила голову, позволяя тяжелой, мерцающей фате качнуться у самых плеч.

— Рада, что не разочаровала твой бизнес-план, Ким Тэхён, — так же тихо ответила она, глядя ему прямо в глаза с вызовом. — Постарайся и ты не забывать слова. Будет обидно, если такая «красивая обертка» окажется пустой внутри.

Глаза Тэхёна на мгновение сузились. Он не ожидал от неё такой колкости именно сейчас, когда под лучами солнца она казалась почти прозрачной в своей нежности. Его рука на её ладони сжалась чуть сильнее — не больно, но властно.

— О моей памяти не беспокойся, — парировал он, и в его голосе проскользнула опасная бархатистая нотка. — Главное, чтобы ты не расплакалась в самый ответственный момент. Лишние эмоции сегодня дорого стоят.

Нарин едва заметно приподняла бровь, и в её взгляде блеснула искра холодного торжества. Она вспомнила его поспешное бегство из квартиры.

— О, мои слезы закончились еще до того, как ты надел этот костюм, — отрезала она, сохраняя на лице выражение кроткого ангела для сотен камер. — И раз уж мы заговорили о стойкости... Надеюсь, у алтаря ты продержишься дольше, чем в нашей квартире. Было бы неловко, если бы ты сбежал в отель прямо посреди церемонии, не выдержав «накала чувств».

Тэхён почувствовал, как мышцы на его челюсти напряглись. Укол достиг цели — она напомнила ему о его слабости, о том, как он не смог находиться с ней под одной крышей, прикрывшись сухим сообщением о делах.

— Пять звезд — это лишь способ сохранить ясность ума перед важной сделкой, — прошипел он, склоняясь к ней чуть ближе, имитируя нежный шепот. — Тебе стоит поучиться отделять комфорт от долга.

— Я учусь у лучших, — парировала Нарин, чувствуя, как их пальцы переплетаются в официальном жесте единства. — Давай просто закончим этот спектакль, пока декорации не начали плавиться от твоего высокомерия.

Священник на фоне говорил, и его голос, усиленный динамиками, разнесся над садом, как приговор, облаченный в бархат, разбиваясь об их ледяное спокойствие.

Нарин чувствовала, как под прицелом сотен камер и пытливых взглядов элиты, воздух вокруг нее становится плотным, почти осязаемым.

— Ким Тэхён, берете ли вы Чон Нарин в законные жены? Обещаете ли любить её, утешать, почитать и хранить её в болезни и в здравии, и, отрекшись от всех других, хранить верность ей одной, пока вы оба будете живы?