Глава 6 (1/2)

~~~~~

Я возвращаюсь домой как в бреду. Раздеваясь в ванной, вдруг замечаю — на мне надет презерватив. Меня прошибает холодным потом. Шок — ведь я даже не подумал об этом…

«Безответственный болван!» — молотит в голове, и пулей проносятся самые страшные последствия. Я благодарен Франческе, что она позаботилась обо всём, хотя даже не помню, когда именно.

Собственно, я вообще почти ничего не помню. В голове нет ни четких картин, ни деталей — только вихрь оглушающих ощущений, которые я не могу охарактеризовать как приятные.

Я не спал прошлой ночью и теперь еле держусь на ногах. Как только голова касается подушки — я проваливаюсь в сон. На удивление глубокий, без кошмаров, вообще без каких либо образов. Просто темнота и покой.

Утром я не услышал будильник, и меня будят соседи. Я поднимаюсь и ощущаю что-то странное: тело будто чужое. В нем давно забытая легкость и непривычная свобода. Мышцы, обычно забитые после тренировок, сегодня гибкие и податливые. В каждом движении — какая-то текучесть, плавность, которой давно не ощущал.

И эта гармония бесит меня. Потому что я догадываюсь, отчего так. Проклятое тело предало меня, оно живёт своей жизнью, радуется, ликует, будто празднует победу, получило то, чего хотело.

А в голове — руины. Я стою у зеркала и не могу смотреть на своё отражение. Внутри пустота и отчаяние. Я представлял себе это иначе: близость как итог долгих отношений, взаимной любви, доверия, чистый и трогательный момент.

И даже в кошмарах я не мог представить, что именно таким образом это произойдет со мной впервые. Эта быстрая слепая страсть разрывающая меня на куски, все мои правила и саму мою человечность. Я просто животное не способное на контроль.

Я чувствую, что предал себя, разрушил собственные принципы и теперь не знаю, на что опереться.

Стоя под струями воды я провожу рукой по лицу, пытаясь смыть с себя это ощущение грязи. Но душ не помогает. Я чувствую как она пропитала меня изнутри — въелась в мою кожу, отравила кровь и мой разум.

И это знание — невыносимо.

Тренировка, вопреки всем моим ожиданиям и хаосу в голове, проходит на удивление легко. Стоит начаться разминке — и я будто щёлкаю рубильником: мысли отключаются, остаются только движения. Я ловлю каждую деталь, каждое замечание хореографа. Сегодня обходится без привычных сбоев.

Тренер довольно кивает. Обычно его похвала для меня — радость и редкая награда. Но сейчас… это только злит. Потому что я знаю причину. И она мне ненавистна.

Я бы хотел споткнуться, ошибиться, услышать укоризненное: «Ну как так, Хисын? Ты должен быть лучше, соберись!» — именно этого я заслуживаю. Выговора, порицания. Но, черт побери этого не происходит. Я собран до тошноты, сконцентрирован до боли. Лёгкость движений — просто издевка, очередное напоминание, что мой разум проиграл телу и оно ликует, в то время как я внутри разваливаюсь. Я будто был отравлен ядом, но именно от него теперь стал сильнее.

После обеда, когда все расходятся по комнатам отдыхать, я, не находя себе места, направляюсь в студию. В голове уже мелькают отрывки вокальной партии: высокие ноты, которые я пока беру через раз. Я жадно ищу спасения от собственных мыслей — в работе, в практике, в бесконечном повторении, ведь я все еще рассчитываю получить первую партию, которую обещал себе.

Я надеваю наушники, полностью отрезая себя от внешнего мира, и с головой ухожу в музыку. Только так я могу хоть на время заглушить упреки внутреннего голоса.

Спустя час бесконечных повторов я наконец снимаю наушники, выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла, глядя в потолок. Голос всё ещё дрожит на высоких нотах, но в целом звучит стабильнее. Я почти доволен… почти.

Вдруг позади раздаются хлопки. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

У двери, на полу, сидит Франческа, скрестив ноги. В руках у неё маленький бумажный пакет, из которого она откусывает большой кусок какого-то пончика. Щёки надуты, как у ребёнка, а глаза сияют.

— Ты так здорово поешь! — с набитым ртом радостно восклицает она. — Ты точно станешь певцом!

Я дёргаюсь, как будто меня ударило током. Первая мысль — сбежать, не смотреть ей в глаза, не говорить ни слова. Я уже почти поднимаюсь со стула, но внутри звучит холодный насмешливый голос: «Значит использовал ее и опять бежишь? Как штаны снимать — это ты взрослый, а как разбираться со всем этим — сразу ребёнок, прячущийся в шкафу? Бессовестный трус!»

Я с силой сжимаю подлокотники, опускаю взгляд и заставляю себя остаться на месте. Сердце бешено колотится, но я натягиваю на лицо маску спокойствия.

Сбежать снова? Прятаться? Нет… теперь это невозможно. То, что произошло, нельзя проигнорировать и стереть.

Но и обсуждать я это не хочу. Даже думать не хочу. Я поднимаю взгляд чуть в сторону, заставляя себя спросить что-то нейтральное:

— Спасибо… Ты давно тут сидишь?

Она бросает быстрый взгляд на часы, небрежно пожимает плечами:

— Минут двадцать… может больше.

И сразу протягивает мне бумажный пакет:

— Хочешь? Я принесла тебе тоже.

Я невольно задерживаюсь на её руках, на лёгкой улыбке.

Я смотрю на пакет, на ее перемазанное пудрой лицо и открытые глаза с детским почти наивным выражением и не верю, что эта смешная девчонка та же самая соблазнительница по которой я еще вчера буквально сходил с ума. Это сбивает меня с толку ещё сильнее.

Сейчас она не нападает. Ничего не требует. Просто сидит и делится едой — будто приручает меня, как пугливого зверька. Ее движения такие простые и естественные, словно она и не помнит, что вчера случилось.

В горле пересохло и я сглатываю. Теперь я чувствую только свою вину перед ней. Смотрю на нее другими глазами: она такая простая и открытая, а я накинулся на нее. Вероятно это только в моем похотливом сознании она соблазняла меня, на самом же деле вовсе не хотела этого, а я потерял голову и все сделал неправильно. Просто воспользовался ей, как предметом для утоления потребностей. Я виноват.

— Прости меня… — невольно срывается с моих губ. Я опускаю взгляд и чувствую, как щеки вспыхивают. — За вчера.

Я не хотел начинать эту тему, и сам же начал… да что я за человек такой? Но знаю: если уж я начал обвинять себя, то не смогу остановиться. Лучше сразу снять груз с плеч.

— Ты о чём вообще? — восклицает она с полным ртом, широко распахивая глаза. Дожевывает, проглатывает и говорит спокойно, почти ласково: — Ты не сделал ничего плохого. Тебе не за что извиняться, Хисын. Серьёзно, не бери в голову. Хватай лучше вот. Как говорит моя бабушка: «Pancia piena, cuor contento» — сытый живот, счастливое сердце. — и снова протягивает мне пакет.

Я нерешительно беру пакет из ее рук, но не спешу его раскрывать.

Франческа чуть выпрямляется, перестаёт улыбаться и кладёт ладони на колени. В её лице появляется что-то необычное — серьёзность.

— Слушай… это я должна извиняться, — произносит она тише обычного. — Это я была инициатором. Я тогда увидела, какой груз ты тащишь, сколько у тебя правил, как ты зажат в эти рамки… И я подумала, что смогу тебе помочь. Что если подарю тебе немного радости, ты отвлечешься, расслабишься хоть на миг. Я хотела, чтобы тебе стало легче.

Она опускает глаза, словно подбирая слова.

— Но я ошиблась. Для тебя… для твоего первого раза… всё вышло чересчур резко. Я видела, как это тебя выбило… как ты растерялся. Прости меня за это. Но, Хисын… — она поднимает на меня глаза, и в них нет ни тени иронии, только понимание и тепло. — Тебе не нужно винить себя. Всё в порядке. Правда.

Сам это разговор не комфортен для меня, но я чувствую, что он необходим. Необходим именно мне. Так как это я не имею никакого опыта и ничего в этом не смыслю. Я заставляю себя выслушать ее. Моё сердце бьётся быстрее, чем должно, и я еще больше краснею под ее спокойным взглядом.

Я слушаю её, слова доходят, но внутри не укладываются.

«Подарить радость»… радость? У меня сердце всё ещё сжимается от стыда, а голова полна упрёков и самобичевания. Разве это радость? Для меня «Радость» совсем в других вещах — когда тренер хвалит, когда движения точные, когда партия получается идеально, и все ноты становятся на свои места. Когда дебютирую и мой путь наконец будет определен. А не… это.

— Радость? — я повторяю глухо, будто пробуя это слово на вкус. — Для кого-то, может быть… но не для меня. Мне нельзя… нельзя отвлекаться. Это неправильно и рискованно.

Даже этот разговор кажется неправильным. Не тем, о чём я должен думать. Не тем, чем должен заниматься.

Франческа сначала слушает внимательно, даже серьёзно, но эта серьёзность слетает с неё в одно мгновение, словно её и не было.

— Да как это может мешать? — восклицает она, широко разводя руками. — Как можно запретить себе то, что необходимо твоему организму и заложено природой? Может, запретишь себе дышать? Или есть?

Она делает паузу, обводит взглядом мою фигуру, и, театрально вздохнув, добавляет с насмешливой жалостью:

— Хотя нет, это плохой пример, тут ты, похоже преуспеваешь и уже на полпути к могиле…. Ну, в общем ты понял, о чем я…

Я выдыхаю устало, не хочу спорить. Что толку? Мы во всех смыслах говорим на разных языках.

— Ну, в любом случае, у нас так не принято… и никто так не делает…