Зона комфорта (1/2)

— Кто придумал, мать её, ик-ик-коту? — икнув посреди обжигающего раздражением слова, недоумеваю я, плотно вцепившись пальцами в поднос с едой.

— Природа, кукся, природа, — отвечает мне Сумин, идя с точно таким же, набитым школьной едой, подносом. Мы как раз подходим к столику и садимся за него друг напротив друга. — Но говорят, что если тебя застала икота, то кто-то точно о тебе думает.

Фантастика. Только присутствия в чужих мыслях мне не хватало. Хотя, мне кажется, я знаю даже у кого я их посетил. Интересно, икал ли Чонгук во время моей болезни?.. Я так часто думал о нём, что он должен был точно обыкаться весь.

— Может, тебя напугать? — повесив голову на руку, спрашивает Сумин, смотря на меня несколько оценивающе.

— Сумин, если хочешь напуг-ик-гать человека, — снова вздрагиваю всем телом, морщась от раздражающей меня икоты, — не нужно его об этом предупреждать.

— Да тебя хрен напугаешь, — отплёвывается она. — Тебя напугать может разве что свадьба с Паком.

— Не произноси его имя в моём присутствии, — качаю головой, хмуро ковыряя рис. — Мне его дома хватает, — и снова икаю. — Да что ж такое?

— Задержи дыхание или похлебай водички, неужели не знаешь, как бороться с икотой?

— Я с ней не так часто сталкиваюсь, как ты думаешь, чтобы на регулярной основе практиковать способы её устранения, — моментально вспыхиваю, злобно зыркая на неё.

— Да это же даже маленькие дети знают!

— А я вот не знаю, и не упрекай меня за это.

— Я не упрекаю, просто предлагаю помощь, которую ты, какого-то хрена, отвергаешь, — закатывает глаза. — Кстати, — внезапное «кстати» Сумин вынуждает меня замереть с ложкой в руках и поднять на неё глаза в ожидании пиздеца. Просто так её «кстати» не возникает, и это не преувеличение, это реально так. Становится страшно. — Коль уж заговорили на тему того кто о ком думает. Чон больше писем не присылал?

Блять.

Я не рассказывал Сумин ни о чём. Совершенно ни о чём. Начиная нашим диалогом в кабинете директора и заканчивая вчерашней-сегодняшней поездкой к реке. Рис, который я жевал, удаётся с трудом проглотить. В пиджаке становится жарковато. Я говорил, что знаю Сумин как облупленную, даже лучше, чем она сама себя знает, и проблема нашей дружбы в том, что она, блять, тоже знает меня и раскусит мою ложь на раз-два. Добавить ко всему ещё и то, что врать я не умею от слова совсем, и получи трагедию мирового масштаба, в которой судорожно пытаешься сообразить, как вычеркнуть Чона из своей жизни хотя бы в представлении лучшей подруги. Напрягает ещё то, как спокойно она продолжает перекладывать кимчи в другую тарелочку, совершенно непринуждённо обедая, а потом так же, как и я, поднимает свой пронзающий взгляд, а я — после мозгового штурма, вызванного внезапной паникой, ещё и подвергнувшись приступу икоты — давлюсь остатками риса, которые не успел проглотить. Когда еле-еле очухиваюсь, откашлявшись и отпив воды из пол-литровой бутылки, убираю лишнюю влагу и слюну с губ салфеткой, любезно протянутой Сумин, что всё ещё сидит напротив и смотрит прямо на меня, но уже откладывая столовые приборы и облокачиваясь руками о стол, чтобы полностью сконцентрировать внимание на мне.

— Что, присылал? — уголки её губ ползут вверх.

— Рехнулась? — выпучиваю картинно глаза на неё. — Вспомни, кто он, кто я, и подумай ещё раз, — не нахожу ничего лучше, кроме как съязвить в той манере, к которой она привыкла.

— Ты просто так долго молчал, я и подумала, — пожимает плечами она, вмиг сникая, и дует губы от досады.

— Думать явно не твоё.

— Брехать мне явно не твоё, — выделяет она, чуть наклонившись ко мне через стол в боевой готовности расспрашивать обо всём.

Да ну вот же засада! Послал бог подругу.

Что могу отметить: напугать меня ей удалось — я перестал икать, когда подавился. Хоть что-то хорошее. Но делать нечего. Вздохнув, я откидываюсь на спинку стула и спрашиваю:

— Хорошо, что ты хочешь знать? — хотя ответ для меня давно очевиден. Как так вообще оказалось, что Сумин, как та героиня фильма, слишком быстро просекла мою ложь?! Из какого Ривердейла сбежала?

— Ах! Значит, было что скрывать?! — теперь глаза вылупляет на меня она, так и сидим, как два дебила, молча смотря друг на друга в шоке посреди столовой.

Что? Меня сейчас просто взяли и обвели вокруг пальца как ребёнка? Я сдал себя по собственной дурости? Я кто? Я — лох. А Сумин грёбаный Шерлок в юбке! Я снова выдыхаю, осознав свой прокол. Она ничего не знала до тех пор, пока я не задал последний вопрос.

— И что же ты от меня скрывал, засранец? — требовательно спрашивает она.

Иногда желание разговаривать с Сумин отпадает совершенно, случается это тогда, когда либо тем для разговора не остаётся, и она переходит на личности и личную жизнь других людей, которых я даже не знаю, либо когда настойчиво лезет в мою личную жизнь. Второе я отметил только сейчас, потому что до этого у меня не было ни отношений, ни влюблённости, ни чего-то такого, что я бы мог связать с другим человеком. Не любил я раньше никогда. Вот такая история.

Важная деталь: Чонгука я не люблю. Но рассказывать о вечерах, проведённых с ним, не хочу не только потому, что это мне кажется уж слишком личным, но и потому, что я пока сам не до конца разобрался во всём. Вроде наши отношения сдвинулись с мёртвой точки, а вроде я всё ещё стою на месте и жду с моря погоды. Всё слишком неопределённо, незачем ворошить то, в чём не можешь быть уверен. Тем более с Сумин.

— Ничего особенного, встретились один раз, поговорили, разошлись, — пожимаю плечами, надеюсь хоть сейчас мой навык недоговаривать не обойдётся мне боком. С мамой прокатывает, пройдёт ли такой фокус с Сумин?

— И от «ничего особенного» ты так взволновался, когда я спросила? — с подозрением выгибает бровь она. Я же молчу, уже и так много чего лишнего сказал. — А родители чего? — она отстаёт и меняет тему, я же мысленно выдыхаю. — Что с Паком?

— Не хочу даже говорить за него, — отворачиваюсь, насупившись. Этот индюк одним своим напоминанием вызывает у меня жгучее раздражение. С ним даже икота не сравнится.

А всё потому, что в те дни, когда я оставался наедине с родителями, мама нет-нет, а упоминала промеж слов господина Пака: то в разговорах о работе, то при упоминании качеств хорошего человека. Короче, мама стала для меня врагом номер один в доме, потому что «я не сватаю тебе его» превратилось в слишком очевидное «я уже выбрала вам место для свадьбы», нет покоя даже в собственном доме. И ведь раньше такого не было, непонятно отчего вдруг началось, ещё и так резко. Навалилось всё разом: сначала Сумин со своим папиком, потом — прости, господи, — родители с Паком, потом Чонгук из ниоткуда нарисовался, знакомство с Чимином, беседа с Чонгуком, болезнь, приход Чимина ко мне домой, ссора с Сумин, примирение с Сумин, поездка с Чонгуком, и параллельно со всем этим сватовство матери. Почему за эти две с небольшим недели произошло больше событий, чем за всю мою сознательную жизнь? У меня передоз, остановите планету, я сойду.

Радует только то, что сам Чимин не решал объявляться более, а лишь мелькал в словах родителей. Огромное человеческое ему спасибо за это.

— Всё настолько плохо? — с ноткой сочувствия спрашивает Сумин.

— Слушай, — поворачиваюсь к ней снова, — а не хочешь его себе? Почти задаром отдам, ты только попроси.

Они же так идеально друг другу подходят! Просто как два пазла. Оба любят говорить, он богатый, внимательный, добрый, заботливый (это я если что перечисляю всё то, что мне вбивала в голову мать при разговорах о Паке), а она нуждается в хорошем мужике! Всё схвачено!

— Неее, — нервно усмехается Сумин, — мне такую головную боль не надо, — а я тут же сникаю. Кому же можно сбагрить этого вашего Пака? — К тому же он гей, как бы я его забирала?

Ну да, логично.

Мой телефон звенит из кармана брюк из-за входящего уведомления. Я, не раздумывая, достаю его и вижу окошко сообщения от Чонгука.

Чонгук:

Ты в школе сейчас?

А где ж мне ещё быть интересно?

Вы:

Угу.

Чонгук:

Я сейчас подъеду по одному делу, не выйдешь поздороваться?

Хочу уже написать «да», потому что правда было такое желание — увидеться снова. Утром, проснувшись, первой моей мыслью (после «убейте меня», конечно) было: «Такое чувство, будто я начинаю портиться», в том плане, что я никогда в жизни не сбегал из дома, а тут сделал это, и не из-за кого-то, а из-за мужика, который старше меня едва ли не вдвое, и к которому у меня что-то, походу, есть. И вот, странное ощущение того, что с каждой встречей или диалогом в какао это «что-то» крепчает, не покидает с момента пробуждения. Когда-нибудь меня погубит то, что я так много думаю. Даже утром, отпивая кофе, меня несколько раз окликала мама, уходящая на работу, потому что я снова прожигал наш обеденный стол взглядом.

— Откуда кексы?.. — спросила тогда мама, когда заглянула в холодильник и увидела коробочку. — Не помню, чтобы мы покупали их.

— Доставкой пришли, наверное, — отвечает папа, — может, Тэхён заказал. Да? — не уверен, но тогда он, кажется, спросил это у меня, а я машинально качнул головой, а потом сидел и думал: «А чё у меня спрашивали?». Но сейчас вроде более-менее разобрался.

Кексы, к слову, не попробовал, нужно было уже уходить, да и я совсем про них забыл. Спасибо маме, а то они так бы и стояли на полке до победного, пока их не разобрали они с папой. Может, пригласить Сумин и с ней попробовать их?

Чёрт, Чонгук, забыл. Поджимаю губы от осознания, что не могу ответить ему согласием, поскольку в таком случае придётся идти с Сумин, для которой мы виделись один раз. А кто после первого раза берёт и идёт на встречу на школьном дворе или в коридоре? После первого раза, какая ужасная формулировка — после одной встречи, первой и последней. Так лучше.

Вы:

Нет, прости. Сумин ничего не знает про нас, не хочу, чтобы у неё закрались подозрения.

Как же, чёрт возьми, непривычно обращаться на «ты», но Чонгук прав, это в какой-то степени сблизило нас, по крайней мере, мы не общаемся теперь как школьник и папин друг по работе. К этому просто надо привыкнуть, это дело времени.

Чонгук:

Понимаю. Всё хорошо.

Надеюсь, его это не задело. Хотя о чём это я? Чонгук умный, рассудительный мужчина, который может, видимо, поставить себя на место другого и понять положение дел, как они есть. Да и тем более обида в данном случае была бы крайне неуместна — я ничего такого не сделал, чтобы как-то его оскорбить. А то, что я хочу оставить нашу связь в секрете, только мой выбор, который он может либо принять, либо не принять, но молчать об этом.

Да и Чонгук не один раз сюда будет заезжать, он всё ещё спонсор, который, на моё удивление, проявляет большую активность, и в отличие от других своих «коллег» регулярно заезжает в школу и лично всё проверяет. Это… вызывает уважение. Успеем ещё свидеться.

— Тётушка Ким опять с Паком пристаёт? — спрашивает мимоходом Сумин.

— А? — отрываюсь от телефона.

— Говорю, опять тебе сватовством досаждают? — вновь увлёкшись едой, кивает на гаджет в моих руках.

— Да, снова.

Непривычно врать Сумин. Какое же это поганое чувство, однако. Будто предаёшь близкого тебе человека, от этого неприятно становится внутри, хочется тут же послать всё к чёрту и рассказать в мельчайших подробностях, а потом ещё извиняться невозможно долго. Сумин со мной всегда открыта, а я грешу иногда мелкими утайками, но то были правда мелочи, типа на вопрос чем я занимался, что не смог пойти погулять с ней, я отвечал, что помогал родителям по дому, или что к нам приехала мамина подруга, или что-то в этом роде, а не потому, что я заебался и не хочу слушать её бессмысленную болтовню, изводя себя ещё больше. Сейчас случай иного характера, от которого чувствую себя моральным уродом, но в то же время понимаю, что так мне будет лучше и спокойней. А мой комфорт стоит немного выше желания Сумин знать всё и обо всём.

***

Чонгук приезжает на пятом уроке. Я сижу как раз у окна, мне отлично виден въезд в школу, а услышать звук подъехавшего автомобиля было просто, учитывая абсолютную тишину в классе, образовавшуюся из-за задания, данного нам для выполнения. Любопытство берёт верх, и я вытягиваю шею, чтобы было лучше видно, как Чон выходит из машины. Снова в костюме, в этот раз распахнут пиджак, видно белую рубашку с галстуком, чёрное пальто на плечах. Вижу, как он немного отодвигает рукав на левой руке, чтобы посмотреть время на часах, и идёт уверенным, прямым шагом к школе.

Сегодня на улице пасмурно, тучи затянули небо, Чонгук смотрится очень органично в этом посеревшем мире, будучи таких же серо-чёрных оттенков.

— Тэхён, — меня окликает учитель Ким, женщина лет тридцати, — если ты справился, можешь сдавать работу.

Я тут же отрицательно мотаю головой, потому что сделал задание всего наполовину и не готов сдавать. Уткнувшись в тетрадь, решаю всё-таки доделать несчастные уравнения, чтобы не получить неудовлетворительную оценку.

На перемене мы с Сумин проходили через школьный «перекрёсток» идущий разветвлением в трёх разных направлениях — по обеим сторонам, назад, откуда мы пришли, и вперёд (этот коридор самый короткий) — к входу в школу — своеобразный холл, где любят тусоваться компашки. К ним нередко присоединяемся мы, стоя у нашего излюбленного деревца в здоровом горшке, которое на моей памяти чуть не снесли раз пять точно.

— Омо, — вдруг пробирается вся Сумин, поднеся к губам ладонь, — видишь вон того парня с мелированием? — и дёргает меня за рукав пиджака, почти прыгая на месте, будто это должно помочь мне рассмотреть нужный экспонат среди толпы одинаковых учеников.

— Вот клещ, — морщусь на неё, а она раздражённо цокает и закатывает глаза.

— Не на меня смотри, а на него! — шикает Сумин, и я повинуюсь.

Действительно, стоит возле окна небольшая компания из пяти человек, среди которых был и тот «мелированный» паренёк, с голливудской улыбкой отвечающий во время диалога своим друзьям. Ничего особенного в нём не вижу. А Сумин пялится на него, как на восьмое чудо света, всё ещё не отпуская мою руку.

— И что?..

— Как, что? — недоумённо поворачивается на меня она. — Ты видишь, какой он красавчик?! Это новенький, Убин, говорят, что он трейни и проходит стажировку в JYP, — мечтательно вздыхает она, вновь обернувшись на обсуждаемый объект. — Ты прикинь?! — поворачивается ко мне. — Мы учимся с будущей звездой!

— Не беги вперёд паровоза, — складываю руки на груди, смотря на неё немного хмуро, — никакая он ещё не звезда.

— Ещё не! Но скоро станет! — обещает, а я смотрю на неё уже снисходительней. — Ах, ты только посмотри на него, — снова вздыхает, смотря на него, кажется, вот-вот и кипятком ссаться начнёт.

Я прослеживаю за её взглядом, увожу его в коридор, на углу которого стоит названый Убин, но замираю на полпути, зацепившись за выделяющееся на фоне зелёных пиджаков и жилетов чёрное пятно. И будто дыхание затаивается. Я вижу, как вдали коридора идут подле друг друга директор школы и Чонгук, снявший пальто и закинувший его на согнутую в локте руку. Я уже успел забыть, что он приехал.

В груди зарождается знакомое чувство, сродни тому, что было в ресторане и на мероприятии — я жду, когда он заметит меня. Сейчас это предвкушение ощущается затишьем в груди и разгорается самым настоящим пожаром, когда он всё-таки это делает — цепляется за меня взглядом, продолжая слушать трёп директора. На деле всего секунда, а для меня — момент, когда время, словно растянутая сладкая карамель, медленно застывает с каждым шагом, с которым он становится ближе. И ближе, и ближе…

— Здравствуйте, директор Мин, — кланяется на ходу возле нас какой-то парнишка, бегущий мимо мужчин.

Они останавливаются в четырёх метрах от нас, чтобы директор развернулся и сделал бегуну замечание. Чонгук поворачивается ему вслед, как и собеседник, под нос себе усмехаясь, но я это всё равно подмечаю зачем-то, а потом поворачивается, пока господин Мин что-то ещё причитает, и находит меня взглядом, вроде бы и бегло осмотрев всех собравшихся, но задерживаясь на мне, чтобы предстать во всей своей красе. Чувствую себя в ебучих «пятидесяти оттенках» от своего вечного состояния невинного деревца, на которое кто-то властный давит своей сексуальной аурой. Скоро начну губу через каждые три секунды прикусывать.

Вблизи удаётся подметить усталый вид Чона: его немного осунувшееся, хмурое лицо, тёмные круги под глазами, слегка поджатые губы. Конечно, устал. Он вернул меня домой в шестом часу утра и сразу поехал к себе. Не отдохнув после работы, забрал меня и повёз к реке Хан, мотался по всему Сеулу в кондитерскую, которая оказалась круглосуточной и находилась в противоположной части города от моего дома (я проверял по карте потом). Я не знаю, где он живёт, когда добрался домой, успел ли отдохнуть хотя бы час перед работой, но, несмотря на всё это, он продолжает выглядеть как с обложки журнала про успешных бизнесменов, которым он, в принципе, и является. А усталость — как часть его образа безнадёжного трудоголика.

Кто-то из нас должен закончить это безумие, и этим кем-то стал Чонгук, прошедший с директором мимо нас, далее бродить по школе.

Какого хрена это сейчас было? Я сейчас пялился на человека и испытал что?.. Окей, ладно, проехали, что было, то было.

— Тэхён, у тебя всё хорошо? — обращается ко мне Сумин. — Ты чего красный такой? И дышишь так, будто у тебя кислородное голодание, — в конце усмехается своей же шутке, а мне нифига не смешно. Мне не смешно ровно настолько, насколько ужасно я себя сейчас чувствую.

— Иди на физику без меня, я потом сам подойду, — быстро бросаю ей и позорно сбегаю.

— Что?..

Не обращаю внимания на её непонимание, оставляю его своей спине, когда, сорвавшись, иду в сторону туалетов, которые, к моему кошмару, находятся в крыле, куда пошли Чонгук с директором. Я пулей проношусь мимо них, получив вслед также замечание от последнего, и радуюсь тому, что собрание курильщиков в этот раз проходит не на первом этаже, и в нужном месте оказалось пусто. Из зеркала на меня смотрит покрасневший, откровенно охуевший человек, не я точно. Губы пересохли, провожу по ним языком и включаю холодную воду, чтобы умыться и снять тот жар со щёк хотя бы ею. Пока стою в немного согнутом состоянии, замечаю, как неестественно топорщатся школьные брюки.

— Да ну нет, — сокрушённо вздыхаю, оперевшись руками о раковину и свесив голову.

Может, оно само пройдёт?.. Уж извините, но по мне так дрочить в школьном туалете — это уже слишком! Как так вообще вышло, что у меня встал? Блять, ну не могло же этого случиться просто от одного взгляда на Чонгука! От одного его вида, чёрт возьми! Не бывает так! Не со мной! Хотя, в теории, член может встать на что угодно.

Так, надо успокоиться и выдохнуть. Вдох-выдох, Тэхён, вдох-выдох…

В кармане жужжит телефон — входящее уведомление. Блять, я даже догадываюсь от кого.

Чонгук:

Всё хорошо?

Восхитительно, прекрасно просто!

Вы:

Да.

Просто «да», потому что на большее не хватает фантазии, чтобы соврать. Нифига не «да», даже близко не «да». У меня ёбаный стояк, я в школьном туалете и не знаю, что с этим делать, потому что онанизмом заниматься здесь не собираюсь!

Спустя ещё минуту звенит звонок на урок. Я не могу опаздывать, но что же делать? Ну, ведь можно же обойтись как-то без этого. Подумать о гнили? О мёртвых щеночках? О бабушках, просящих милостыню? О войне? О чём, блять, подумать, чтобы упал член?! Я никогда в жизни не занимался подобным, чтобы знать, что делать в таких ситуациях!

Вдох-выдох, Тэхён, вдох, мать его, выдох.

Кафель на стене холодный, прислоняюсь к нему лбом, в попытке убрать жар с лица, вода ни черта не помогла в этом. Открываю для лучшего эффекта окно и почти свешиваюсь с него, вдыхая прохладный воздух. Не помогает. Я горько вздыхаю, поморщившись в гримасе отчаяния. Ждать нет времени. Нужно покончить с этим как можно быстрей.

Господи, чем я занимаюсь?

Войдя едва не с ноги в одну из кабинок, я делаю то, чего никогда в жизни не хотел делать — снимаю штаны с бельём и натыкаюсь на предательски стоящий член, обхватываю его пальцами и сразу начинаю водить вверх-вниз в ускоренном темпе, чтобы скорей получить разрядку.

Какой позор.

С каждым движением чувствую, как сердце ускоряет свой ритм, слышу его куда отчётливей, чем обычно, внизу живота концентрируется возбуждение, вызванное чёртовым спонсором. Губа до боли закусывается, не позволяя издать ни звука, потому что когда из головки тугой струёй выстреливает семя мне в ладонь, тело содрогается в оргазменной судороге, от которой приходится опереться свободной рукой о стенку кабинки, чтобы ненароком не упасть, а я, наконец, могу спокойно выдохнуть. Прислонившись спиной к стенке, я утыкаюсь пустым взглядом в другую напротив.

— Пиздец…

Ты, Чон Чонгук, самый настоящий пиздец.

***

Что я могу сказать по истечении минувшей недели, будучи одним дома за обеденным столом с кружечкой тёплого чая, кексом, покинувшим свою коробку, с разбросанными по плоской поверхности учебниками и тетрадями для домашнего задания? Что ваша ебучая химия меня доконает, честное слово. Химия не в плане школьной программы и науки в целом, а её практическая часть, то бишь химические реакции, которые в нашем организме вызывают гормоны.

Одну пору в мире процветало такое направление, как нигилизм, то есть отрицание всего, кроме науки как таковой. Туда же в непринятие шли чувства, искусство, отношения и другие духовные ценности. Так вот, я не нигилист, хотя иногда Сумин говорила, что я как каменная глыба и ничем меня не сдвинешь в сторону чувств. Хрена с два. Я человек, который склонен испытывать не только отрицательные (а именно они у нигилистов считались самыми сильными) чувства, но и светлые. И тот факт, что у меня в школе гормоны вызвали неоднозначную реакцию организма на появление одного конкретного человека, нисколько не стыден… Если не брать в учёт то, что потом я втихую мастурбировал в одной из кабинок. Это — пиздец.

Сейчас, когда ситуация отпущена, Чонгук где-то далеко, а я в моём доме-крепости делаю уроки, соря крошками от кекса в тетрадь, я могу сказать, что наш спонсор проник куда глубже, чем можно было подумать изначально. Имеется в виду не только в мысли, но и куда-то дальше, что и вызвало такую бурную реакцию. Не берусь говорить, что начинаю в него влюбляться или уже, но… с тяжёлым вздохом понимаю, что, кажется, его слишком идеальный образ плотно отпечатался в моём восприятии как нечто хорошее, к чему неосознанно тянешься, потому что просто хочется, без каких-либо на то объяснений. И это очень пугает.

А ситуация с дрочкой в туалете всё ещё остаётся большим стрессом!

Кексы, кстати, очень вкусные, как раз такие, какими их описывал Чонгук: с нежнейшей воздушной глазурью, невозможно мягкие и с вкусной клубничной начинкой. Определённо поездка в другую часть города стоила того.

На часах половина седьмого; Чонгук сегодня больше не писал. Наверняка он прибегнет к более решительным действиям теперь, когда я признал, что готов идти навстречу и принимать его ухаживания, если те будут, чтобы попробовать. Как минимум, сообщения тому подтверждение — он не написал бы сам, не дай я добро на наступательные действия. Чонгук слишком очевидно уважает мои интересы, чтобы пренебрегать чужими желаниями и мнением. Дав ему зелёный свет, я обрёк себя на значительные изменения в жизни, к которым, если быть до конца откровенным, не уверен, что готов.

Начнём с того, что меня раньше не интересовали отношения, не в целом, а конкретно в ближайшие годы; продолжим тем, что я ненавижу резкие перемены, к которым могу приписать нового человека в жизни; и закончим полным отсутствием опыта, из-за чего я чувствую себя невозможно неловко перед взрослым человеком, который имеет чёткое представление чего хочет, знает, как этого добиться, идёт к цели и имеет опыт хотя бы в основных взаимоотношениях между людьми, которые небезразличны друг другу. Простым языком, у него больше опыта как сексуального, так и любовного, в то время как у меня его — ноль по всем фронтам. И это развивает не только неуверенность в завтрашнем дне и неготовность к чему-то новому, но и страх, что если это зайдёт слишком далеко, я замру на месте, не зная, что делать, или притворюсь мёртвым опоссумом. Но кто не рискует, тот не пьёт шампанское, без шагов вперёд не будет развития, не будет этого самого «слишком далеко», не будет ничего, по сути.

Я привык быть в своей зоне комфорта, выходить из неё будет крайне тяжело, но необходимо. Не сейчас, так когда-то потом, потому что мир не стоит на месте, в отличие от меня, который должен двигаться с ним в ногу.

На сегодня домашки хватит. Позвонки приятно хрустят, когда я разминаю спину, выгнувшись назад, и возвращаюсь обратно в исходное состояние: немного сгорбленную позу, в которой очень удобно опираюсь подбородком в коленку ноги, поставленной на стул. Рядом, как бельмо на глазу, лежит телефон экраном вверх, на который я то и дело посматривал, и смотрю сейчас, будто жду чего-то. Но не чего-то, а кого-то. Только понимаю, что Чонгук сейчас, скорее всего, на работе, и писать не будет, отвлёкшись от дел.

Странно даже, что к людям можно так быстро привыкнуть. Вот вы совершенно незнакомые друг другу люди, а теперь ты сидишь после пары разговоров и ждёшь звонка, сообщения, хоть какого-то жеста внимания, знака, что ваша связь ещё существует, что вы не отдалитесь друг от друга. Так и я вдруг начал придавать слишком большое значение тому, что жду, когда мне придёт сообщение.

Но оно не приходит. Может, стоит написать самому? Не одному же Чонгуку быть активистом, верно?

Вы:

Ты сегодня выглядел уставшим. Отдохни после работы.

Странно видеть такое окошко сообщения от себя, а не какой-то героини сериала или фильма. Проявление такой заботы мне не свойственно, но к такому, видимо, тоже придётся привыкать, если вдруг что-то и получится.

На удивление ответ приходит почти сразу.

Чонгук:

Как раз ухожу на небольшой перерыв перед финишной прямой.

Что делаешь?

Вы:

Ничего, только расправился с домашкой.

Снова позовёшь погулять на пляж?

Чонгук:

Сегодня не получится, к сожалению.

Не забывай об отдыхе тоже, это намного важней, чем ты можешь подумать.

И не красней так больше при Сумин, а то она точно всё узнает ;)

Обалдеть! Хах, вообще-то это из-за тебя мне пришлось краснеть при Сумин! И смайлик подмигивающий в конце. Ну вообще! Боже, улыбаюсь как дурак не пойми чему. Ну это надо же.

Чонгук так легко может вызвать у меня улыбку и в край поменять настроение… На такое не способны даже родители со своими сомнительными шуточками за триста, а ему и усилий особо прилагать не нужно для этого.

Чонгук:

Чем ты занят завтра вечером?

Он хочет снова встретиться? Если да, то я не против. Будем выходить из зоны комфорта ради достижения чего-то большего. Если Чонгук хочет приложить усилия, чтобы создать со мной отношения, построенные не только на любви, но и на взаимопомощи и понимании (они вроде из этого и состоят…), то я буду стараться, чтобы научиться делать то же самое в ответ. Быть может, со временем чувства проснутся, и у нас получится начать здоровые отношения. Хотя… к человеку можно проникнуться романтическими чувствами как через год-два, так и через час общения, всё зависит не только от человека и того, как он себя преподносит, но и от количества времени, которое вы проводите вместе. Привязать к себе помогает именно время, вкупе с пониманием друг друга — оно усиливает связь, после этого избавиться от привязанности будет тяжелей.

Вы:

Я свободен.

Чонгук:

Поужинаем вместе? Место можешь выбрать сам.

На короткий момент в моей голове пронеслась крайне ужасная, совершенно безумная идея. Мимолётно промелькнувшая, она кажется слишком опасной и заманчивой одновременно. На такое пойти может разве что кто-то в край ненормальный. Чёрт… Это может мне ой как сойти с рук.

Вы:

Родители завтра утром уезжают в командировку на неделю. Можно поужинать у меня, а потом пойти так же прогуляться, как в первый раз, если ты не против.

Боже, насколько отбитым и безрассудным надо быть? У человека может в порыве чувств отключиться мозг или, скажем, инстинкт самосохранения?

Чонгук:

Ты приглашаешь меня к себе домой. Ты уверен в этом?

Что за вопрос с подвохом? Почему он ставит мои слова под сомнения и подстрекает меня самого засомневаться в своих словах. Пытается донести, что это откровенно ужасная затея? Так я это знаю и понимаю.

Вы:

Мой дом — моя крепость. Ты мне ничего не сможешь сделать, даже если захочешь)

Кулак, поднесённый к губам, немного дрожит. То ли это дрожь от понижающейся погоды за окном, то ли от осознания, что я готов довериться этому человеку настолько, что готов впустить в свой дом на столь коротком этапе нашего стремительно развивающегося общения.

Чонгук:

Я бы и вне дома ничего не сделал тебе.

До сих пор боишься меня?

Вы:

Нет!

Боже, нет… Просто я доверяюсь тебе, но не доверяю при этом себе. Правильно ли я поступаю? Стоит ли оно того?

Чонгук замолкает. Проходит минута, две. Я за них извожусь до невозможного. В последнее время чувствую слишком много всего одновременно. «Печатает».

Чонгук:

Если ставишь под сомнения свои решения, лучше хорошо их обдумать, прежде чем сразу предлагать.

Вы:

Я обдумал, но всё равно больше склоняюсь к тому, чтобы верить тебе.

Такое откровение чувствуется неожиданно. Приходит неосознанно и бьёт больно по темечку. Я никогда не думал, что могу кому-то доверять больше, чем себе. Почему Чонгуку, человеку, которого я знаю формально две недели, а официально всего два с небольшим дня, я хочу верить больше, чем себе, при этом не просто ставя под сомнения свои решения, а подвергая удару себя самого? Чонгук всё ещё неизвестная мне личность, ожидать можно чего угодно. Риск есть всегда, к нему надо быть готовым. Но я совершенно не готов разочаровываться, поэтому и иду на такой отчаянный шаг.