Пролог: Наследие пепла. (1/2)
Мир, каким его знало человечество, пал не в огне войны, а в тихом угасании. «Самум» — чудовищная солнечная вспышка — не испепелила Землю, но отравила её дыхание. Атмосфера наполнилась «Солнечной ржавчиной», невидимыми нано-частицами, что несли медленную и мучительную смерть каждому, кто осмеливался вдохнуть воздух без защиты.
Цивилизация, достигшая вершин, рухнула, похоронив под обломками былого величия надежды и мечты. Но семя жизни, пусть и исковерканное, не угасло окончательно. Пока выжившие ютились в подземных бункерах, меряя свою жизнь запасами фильтров для противогазов, уцелевшая элита возвела «Купола» — сияющие города-крепости, укрытые под сенью непробиваемого стекла. Под этими «Куполами» царила вечная весна, шумели искусственные леса и текла вода, не отравленная ядом. Там, в безопасности и изоляции, жили учёные, правители и военные те, кого объявили «носителями генофонда человечества» и кому было даровано право на будущее.
Снаружи же мир погрузился в вечные сумерки, окрашенные в цвет пепла и ядовитой мглы. Воздух стал оружием, а каждый вдох без фильтра — игрой со смертью, ведущей к агонии: судорогам и неминуемому концу.
Выжившие в подземельях шептались, что «Ржавчина» не просто убивает — она кристаллизуется в легких, обращая плоть и кровь в хрупкую, колкую породу, пока жертва не задохнётся, не в силах сделать ни вдох, ни выдох, а её последние хрипы будут похожи на скрежет крошащегося камня.
И всё же даже в этом «Аду» теплились искры надежды. Говорили, что в недрах «Куполов» учёные создали лекарство, способное победить «Ржавчину». Для обитателей подземелий оно было мифом, несбыточной мечтой. Но для некоторых оно становилось единственной целью, ради которой стоило рискнуть всем — даже бросить вызов самому «Раю», чтобы оспорить его право решать, кто достоин жизни, а кто — лишь медленной смерти в тени его сияющих стен.
***
Воздух в бункере «Рассвет» всегда был тяжёлым, спертым, не смотря на отчистку через фильтры генератором, который ни на минуту не выключался. Но для Бён Бэкхёна это был запах дома. Он никогда не знал другого. Его мир был выточен из холодного сплава и бетона, а его дни были отмерены ритмичным гулом фильтровентиляционной системы — звуком, который значил, что они все ещё живы.
Иногда, в редкие тихие минуты, он ловил себя на мысли, что пытается вспомнить иные запахи — свежескошенной травы, дождя, маминых духов. Но это были лишь призраки из чужих рассказов. Его первыми и самыми яркими воспоминаниями были стальные стены и тихая печаль в глазах старшего брата. Печаль, корни которой уходили в тот день, когда мир сгорел. Возможно, именно поэтому он научился быть громким — чтобы пробить эту тишину и растопить печаль.
*** FLASHBACK ***
Атмосфера в доме была густой, как смола. Мать, бывшая учёная-атмосферщик, с бешено бьющимся сердцем прижимала к груди двухлетнего Бэкхёна. Пальцы её правой руки впивались в плечо отца, высокого мужчины в военной форме. С его лица, как будто, вдруг осыпалась вся его привычная строгость, обнажив голую, животную тревогу.
— Координаты. Запомни, Чунмён. «Рассвет». Это наш старый объект. Там есть всё, — голос отца был сдавленным, но твёрдым. Он смотрел на своего шурина, Чунмёна, в чьих глазах бушевала паника. — Спрячешь их. Спрячешь всех, кому нужна помощь, — он сунул Чунмёну в руку свой армейский жетон. — По нему тебя опознают на КПП.
За окном небо пылало неестественным багровым светом. «Самум» только что обрушил на планету свой гнев, и мир трещал по швам. Сирены выли, не умолкая.
— А вы? — голос Чунмёна дрогнул. Он уже держал за руку своего сына, Тао, и прижимал к ноге перепуганного шестилетнего Лухана.
— Нас вызвали. На ликвидацию, — мать поцеловала в макушку Бэкхёна, который тихо хныкал, не понимая ничего, кроме всеобщего страха. — Это наш долг.
«Долг». Это слово навсегда отпечаталось в памяти Лухана. Он видел, как отец в последний раз с нежностью провёл рукой по его щеке, а мать, отрывая Бэкхёна от себя, прошептала
Лухану на ухо: