— 9 — (2/2)

Что-то было не так в этом силуэте.

Шея фигуры странно дёрнулась. Пламя свечей мигнуло.

— Нэй...

*

— ...Нэй. Нэй! Ты меня слышишь?

Тело казалось ужасно тяжёлым, ватным, слабым, неповоротливым. Голова трещала от тупой, но глубокой и объёмной боли, глаза слезились, словно в них насыпали песка.

Он изогнулся — рефлекторно, беззащитно, как в полусне, — и уткнулся горячей щекой в чужую ладонь.

Тёплую. Жёсткую. Слегка шершавую.

Слишком грубая кожа. Слишком нежное прикосновение. Прикосновение, своей нежностью как будто стремящееся компенсировать.

Юноша пошевелился снова. Безотчётно потёрся лицом об руку. Медленно возвращающееся сознание цеплялось за смутное ощущение безопасности, которое исходило от этой руки.

— Нэй, ты меня пугаешь. Пожалуйста, ответь хоть что-то.

— Что... — прошелестел Нэй пересохшими губами, — что это было? Что ты мне показал?

— Показал? Я? Ты о чём?..

Кайлери моргнул несколько раз, пытаясь прийти в себя.

Как и следовало ожидать, он всё ещё лежал в постели, в прежнем виде; правда, теперь его нагота была заботливо прикрыта краем одеяла. Уже одевшийся Сайлас сидел рядом. Зрение плыло. Лицо мужа тоже слегка расплывалось — однако даже при этом на нём можно было различить неподдельное беспокойство.

— Я снова был на той стороне, — глухо сообщил парень. — Но там всё было как-то... по-другому. Кажется, я кого-то видел. Не знаю, кого именно, но не тебя. Там был такой жуткий коридор, тёмный, очень длинный... и по́лки... много пустых полок...

— Я не ходил на ту сторону, — настороженно качнул головой Сайлас. — И уж точно не забирал туда тебя. Я был здесь. Ты лежал настолько тихо, что я подумал — ты спишь. Старался не шуметь, чтобы не разбудить. А потом ты начал дёргаться, и я заметил, что твои глаза открыты. Ты смотрел вверх, так, что было видно белки, и всё время вздрагивал.

Нэй сел, зачем-то придерживая одеяло; после скользнул рассеянным взглядом по единственному присутствующему человеку — по человеку, которому он доверял и с которым уже делил постель, — и разжал руку, переставая прикрываться.

— Ещё там было имя. Мирайн. Кто это?

— Я не знаю. Звучит немного знакомо, но не могу вспомнить никого определённого. — Карна смотрел с удивлением. Несмотря на то, что его удивление сочеталось с явной встревоженностью, оно выглядело искренним. — Что значит «было имя»? Как «было», где? Ты его от кого-то услышал?

— Прочитал. Говорю же, в этот раз всё было очень странно, сложно объяснить. Напоминало дурной сон.

— Может, это и был просто сон? То есть — обыкновенный?

«Может, и правда?..» — на секунду вспыхнула надежда.

И почти сразу угасла, не успев даже толком разгореться.

— Нет, — сказал Нэй, — уверен, это был не сон. Но это был другой слой. Глубже. Ещё дальше от нашего. Это был слой, где хозяин уже не ты.

Около укрытых одеялом ног неловко шлёпнулась Маргарет, ранее плавно спускавшаяся с потолка: крупное и весьма увесистое тельце не удержалось на истончившейся паутине. Сперва кайлери вздрогнул от неожиданности; затем запоздало узнал ещё одно живое существо, которому он мог доверять, и нервно усмехнулся.

— Почему этот мир меня постоянно как-нибудь мучит? — спросил он задумчиво — будто бы не у Сайласа, а непосредственно у мира. — Я всего лишь хочу жить спокойно. Наконец-то почувствовать хоть каплю счастья — хотя бы здесь, на чужой земле, в чужом доме, хотя бы в роли того, кто не имеет почти никакой свободы. Разве это так много? Я хочу быть добрым. Почему вселенная заставляет меня ожесточиться?

Он потянулся к паучихе, намереваясь её осторожно погладить, — но та вдруг отпрянула и, мелко засеменив тонкими ногами, отбежала, переместившись поближе к Сайласу. Заметив, карна поднёс к созданию свои худые длинные пальцы — не попытался дотронуться, лишь протянул навстречу; в следующий миг Маргарет прижалась к его руке сама.

— Вселенная... она не заставляет, — тихо сказал Сайлас. — Она только даёт тебе условия, в которых ожесточиться для тебя было бы проще. Ничто не может заставить тебя стать кем-то, если ты каждый день принимаешь решение им не становиться.

*

После окончательной смены ролей всё воспринималось иначе.

Нэй вышел из спальни, на ходу поправляя одежду — так, как это обычно делают работники соответствующих заведений и те, кто торгует телом в одиночку, а не благородные кайлери, свадебной церемонией вручённые законному супругу; однако он ни в коей мере не чувствовал себя униженным. Прежние правила постепенно всё больше утрачивали свою значимость, всё очевиднее выходили из статуса неоспоримой и непреложной истины. Он взглянул на отражение в оконном стекле, чуть пригладил растрепавшуюся причёску.

«Надо же, — подумал он, — надо же, какое всё, оказывается, непрочное, неустойчивое. Стоит только всем вокруг назвать твоё украшение клеймом — и вот ты уже сам веришь, что не украшен, а заклеймён. И в то же время — достаточно встретить кого-то, кто считает твоё клеймо украшением, кого-то, кто готов заплатить чем угодно, лишь бы забрать его себе, как невольно начинают посещать мысли: а так ли это клеймо позорно, а так ли оно тягостно, а клеймо ли оно».

— Теперь вы один из нас, — прозвучал рядом молодой женский голос, нежный и печальный. — Мне очень жаль.

Худая светловолосая кайлери стояла возле другого окна. Когда Нэй обернулся в её сторону, она продолжила смотреть вдаль — в по-зимнему рано сгущающийся вечер, сквозь редкий снег, кружащий в пустом холодном пространстве.

Её платье было скромным, неярким, но он сразу понял: это не служанка.

— Это были вы? На той стороне?.. — спросил Нэй.

Она почему-то не удивилась.

— Вы меня с кем-то спутали, должно быть, — ответила она и грустно улыбнулась уголками губ. — Я была смелее и любопытнее, когда только очутилась здесь — вот так, как вы сейчас; но я больше не хожу туда. В этом доме происходят странные вещи. Все эти звуки, которые идут как будто из стен и из-под пола... Вы уже начали их слышать? Я полагаю, на самом деле они идут оттуда.