1. Помни потери необратимые (1/2)
Душные июльские деньки наконец сменились долгожданным прохладным дождём. Он так приятно бил по капюшону, заглушая звуки проходящих людей, без умолку говорящих о чём-то будничном и рутинном. «Да, отчёты готовы», «А я сегодня такую сумочку взяла», «Разогрей, пожалуйста, ужин» — всё повторялось, мешалось в кучу разных голосов. Среди прочего он пытался услышать её. Её мысли в своей голове.
Дождь позволял дышать полной грудью. Мурашки бегали по коже от лёгкой прохлады. Если бы не толпа людей, то можно было бы чётко расслышать, как упавшие капли, собравшись в ручейки в водостоках, журчали и бурлили. Но шлепанье ботинок по мокрому асфальту и гул голосов заглушали.
Снова кто-то задел его плечом, торопясь куда-то. Бросили форменное «извините» и слились с толпой. «Я задерживаюсь, предупреди начальство», «Пойдём сегодня вечером в бар, выпьем?», «Ты все уроки сделала?» — очередная каша.
Заткнуть бы уши, да нечем. Он опять сбежал из дома, успев только подцепить курточку. И всем он безразличен. Поправил край маски, всё ещё не поднимая взгляд от ног. Шаркнул ботинком по маленькой лужице.
Среди этой шумной и пробегающей мимо толпы он был один.
«Захвати с собой мои вещи, пожалуйста», «Я такой фильм сегодня посмотрела!», «Что тебе приготовить сегодня, дорогой?», «Прекратите мне звонить. Я не вернусь домой».
«И всё равно, что мне некуда идти»
Внутри что-то сжалось, эта фраза прозвучала чётче и громче остальных, и он поднял голову в поисках. Так уже случалось, и каждый раз он удивлялся и думал, что сошёл с ума. Оглянулся, пытаясь заметить хоть кого-то, кто выделялся бы из этой толпы, но всё было как прежде: монотонный спешащий поток безликих людей.
Обычно он слышал этот голос по вечерам. По началу вздрагивал, пугаясь, а после понял — у него был соулмейт. Не верил до конца, настырно отпирался. Ему легче было признать, что он просто больной, нежели принять давно уложившийся, как должное в этом мире, факт.
С пятнадцати лет каждый мог установить свою связь, выбрать, что именно он будет передавать соулмейту, чтобы поскорее найти свою родственную душу. Чаще всего выбирали музыку или касания, которые будет слышать или чувствовать другой человек. Но были и смельчаки, выбирающие более оригинальные или сильные связи. Уже снят не один фильм, где этот феномен сладостно романтизируют: вот она, а вот он, и они нашли друг друга, и жили долго-счастливо, рука об руку, понимая друг друга с полуслова. А на деле…
А на деле, одна четверть просто отвергала родственную душу, вторая вовсе не находила до конца своей жизни или не получала связь в ответ. Ещё четверть — одинаковые соулмейты, которые пару раз встретятся, поймут, что они слишком похожи, и разбегутся, не имея больше друг к другу никакого интереса. Последняя четверть состояла из кучки исключений: любовь до гроба и семья, как в тех идентичных злосчастных фильмах; действительно родственные души, у которых были свои отношения, но они одной своей связью поддерживали друг друга; и те, кто вовсе в это не верил и не принимал, крутил пальцем у виска, слыша очередные рассказы о связях, и уходил, отвергнутый общественным мнением.
К последним как раз и относился парень. Свой выбор он ещё не сделал, да и не собирался. Иногда только задумывался, как извратить эту шутку судьбы. Прошло чуть больше двух недель с его пятнадцатилетия, и он пока ещё ничего дельного не придумал. Был занят мыслями о Такеоми и Сенджу, которые всё больше и больше доводили его, и он чаще стал пропадать из дома. А тут ещё внезапно появившийся чужой голос в голове — вообще не к делу.
— Ещё раз: вы мне нахер не сдались. Оставьте меня в покое, — тот же голос. Ближе, чем до этого. С ним снова кто-то столкнулся плечом, но в этот раз даже не извинились для вида. Только обернулись, бросая раздражённый взгляд, будто он был неожиданным порогом, об который все постоянно спотыкались.
Он задержал взгляд на её лице. Она тоже остановилась. Было отчётливо видно, как пляшут противоречивые эмоции: сожаление и ненависть. Телефон в ту же минуту оторвался от её уха и с дребезгом упал на мокрый асфальт, когда очередной прохожий грубо задел её руку. Разбился, крышка корпуса отлетела куда-то в сторону, провожаемая почти что облегчённым взглядом обоих.
— Что ты тут встал? — с возмущением, но не так раздражённо, как в телефонном разговоре, спрашивает девушка, отпинывая уже ненужный телефон ногой. Тот теряется среди чужих ботинок, разваливается вдребезги под твёрдыми подошвами и торопливыми шагами. Она насупилась, спрятав подмёрзшие руки в карманы.
Он же ничего не ответил, дёргая уголком губ под маской. Чувствует лёгкую дрожь в её голосе. Это была она — хозяйка зацепивших его фраз, хозяйка мыслей, которые проносились в его голове из-за связи. Хмыкнул, бросая взгляд на разбитый телефон, и осмотрел девушку с ног до головы. Промокшая насквозь, дрожит, шнурки завязаны неряшливо, явно наспех, с края капюшона стекает вода, собираясь в капельку на краю шва и падая на нос.
«Ну и что ты на меня уставился?»
Снова усмехнулся, подтверждая свои догадки. Точно она. Молча взял за руку, утаскивая с оживленной улицы. Крепко сжимал хрупкое запястье, а она толком и не сопротивлялась, иногда только дёргала рукой, не поспевая за его шагом. Да даже если бы и вырывалась, он не обратил бы внимания.
Остановился у ограждения из рабицы, оглядываясь на девушку. Отогнул край оторванной от столба сетки, но поймал непонимающий взгляд.
— Ты совсем больной? — скептически протянула незнакомка, скрестив руки на груди. — Что тебе надо?
— Дождь на улице, — он чуть нахмурился, осматриваясь по сторонам. В этом закоулке не было людей, но оживленная улица была совсем рядом. Не хотелось, чтобы их поймали сейчас.
— Ни черта не понимаю… — выдохнула девушка, но всё же протиснулась за заборчик, чуть царапая куртку краями обкусанной проволоки. Он проскользнул следом и тут же вновь схватил её за запястье, уводя в сторону заброшенного здания.
Здесь пахло сыростью бетона. Большая часть пыли осела, но если шаркнуть ногой, то обязательно поднимется грязно-серое облако. Было намного тише, чем на улице, и отчетливее слышно шум дождя, особенно громко капало где-то в углу, по алюминиевой пустой банке.
Он по-хозяйски последовал вглубь, всё ещё держа девушку. Завернул за одну из стен, поднялся на второй этаж и отодвинул наполовину прогнившую деревянную дверь. Она была уже без петель, и парень просто отодвинул её в сторону, снова пропуская девушку вперёд.
Нельзя было назвать это помещение уютным или обустроенным, но что-то в нём было. Собранные вместе ящики создавали подобие сиденья. На них было расстелено несколько каких-то одеял. Тут же валялся портфель, явно набитый чем-то. Деревянная палета кое-как прикрывала расшатанную оконную раму, в которой не хватало стекла. Недалеко от своеобразного лежбища было устроено небольшое кострище, аккуратно ограждённое кирпичами.
«Ну не убьёт же он меня?»
— И куда ты меня привёл? — всё ещё недоумевает девушка, неуверенно проходя в помещение. Морщась, рассматривает каждый угол. Подмечает, что в отличии от остальных мест, здесь не было ни одной лишней вещицы или мусора.
— Тебе некуда идти, не так ли? — он пожал плечами и кивнул в сторону ящиков, как бы говоря, что она может пройти. — Мы не знакомы, но… Сильно промокла?
Девушка тихо рассмеялась, стягивая с себя капюшон. С них обоих вода буквально стекала, а он задаёт такой глупый вопрос.
— Ты забавный малый, — поправляет чуть растянувшийся рыжий хвостик, смахивая мелкие капли с щёк. Не спешит заходить дальше, внимательно наблюдает за незнакомцем. — С чего ты взял, что мне некуда идти?
Парень не ответил, махнув рукой. Первый идёт к ящикам, не дожидаясь девушки. Откидывает одеяло, чтобы достать изнутри бутыль с жидкостью и какой-то деревянный мусор.
«Что он собрался делать?»
— Я разведу костёр, погреешься, — отвечает парень на вопрос, который не был озвучен вслух. — В рюкзаке есть сухая одежда, переодень хотя бы верх, простудишься.
— Какой заботливый… — кривится в ответ, но всё же подходит. В мокрой насквозь толстовке, под которой, к слову, был только спортивный топ, действительно было холодно. — Может, назовёшься хотя бы?
«Если хоть раз посмотрит, пока переодеваюсь, то точно ударю ему»
Парень с усмешкой отворачивается, начиная раскладывать щепки и разломанные дощечки от лишних ящиков в будущий костёр. Подливает немного жидкости, чтобы разгорелось наверняка, и черкает спичкой. По лицу тут же заплясали тёплые языки пламени. Дышать сквозь влажную маску было трудновато, но он воздержался от того, чтобы снять её при ней.
— Можешь звать просто по имени, — не поворачиваясь, отзывается парень, подставляя руки к огню, — Харучиё. А ты?..
«Весна в тысячи веков… Красиво»<span class="footnote" id="fn_32382718_0"></span>
— А?.. — задумалась девушка, уже поворачиваясь к парню в сухой толстовке. Присаживается рядом на корточки, тоже протягивая руки. — Я Хацуми.<span class="footnote" id="fn_32382718_1"></span>
— У тебя есть соулмейт? — напрямую спрашивает Харучиё, чуть отстраняя маску от лица, чтобы глубже вдохнуть тёплый воздух.
Хацуми чуть вздрагивает, хмурится, с недоверием косясь на парня.
«Неужели, он…»
— Да, я слышу твои мысли, — подтверждает несказанное девушкой. — Не так давно, но уже достаточно, чтобы понять, что у тебя проблемы. Не ожидал встретить тебя вот так…
***
Масааки Хацуми считала себя взрослой. Наверное, как и все подростки вроде неё. А пубертатный возраст зачастую значит одно: проблемы, недопонимания и разногласия, максимализм и жажда чего-то нового. Всё это сейчас описывает девушку. И больше выводили не пререкания с родителями, — там ещё худо-бедно они понимали друг друга, — а младший брат.
Все всегда вставали на его защиту. И Хацу была не исключением, закрывая глаза на его детские выступления. Принимала наказания вместо него, прикрывала перед родителями и преподавателями за мелкие (и не очень) выходки и косяки. Выгораживала, как могла, чтобы ему было легче встать на ноги и подняться в жизни. А он?..
Маленький, избалованный и самоуверенный сгусток токсичности. Бывает, залетит в комнату Хацу, вереща что-то невнятное, накинется ей на шею, словно обнимая, и громко взвизгнет на ухо, тут же выбегая обратно, оставив девушку держаться за оглохшее на какое-то время ухо и болезненно морщиться. Или начирикает что-то в школьных тетрадях, пока она отойдёт на минуту от рабочего стола. А когда она уставшая приходила с тренировок, то бежал жаловаться родителям, что видел её целующуюся с каким-то парнем у крыльца, хотя такого и в помине не было.
После подобных заявлений Хацу проводили долгую и монотонную беседу, что парни не все хорошие и пушистые, какими могут показаться на первый взгляд, и вообще, в её возрасте рано думать о чем-то таком. А она и не думала, но не умела держать язык за зубами.
Не раз убегала из дома после словесных перепалок. Возвращалась, конечно, когда выплеснет все свои эмоции на спортивной площадке на соседней улице. Несколько раз даже не появлялась до утра, пока отец не напишет, что уже достаточно показывать себя.
Оставаться на улице ночью одной страшно не было. И район спокойный, и за себя, вроде, постоять могла. Хотя занятия кэндо<span class="footnote" id="fn_32382718_2"></span> не предусматривали рукопашный бой, но какой-никакой отпор даст. Не зря же их мотают на тренировках по залу и тренажёрам.
Бродя по пустым улицам, всё чаще задумывалась о будущем. Что делать дальше, кем быть, поступать ли куда-то учиться… И соулмейт. Что делать с ним? После своего пятнадцатого дня рождения она не сразу сделала выбор, всё раздумывая, как бы обыграть это странное и не до конца объяснимое явление в их мире. Откуда оно вообще взялось?
Сколько не искала информации и не расспрашивала — тщетно. Просто есть, и всё тут. Интереснее было только слышать рассказы о чужих связях, как они их устанавливали и какой выбор делали. Это ведь даже не татуировка, её свести можно, тут действительно на всю жизнь.
Всё решил очередной скандал. Кира — брат — снова сделал подлянку. Нарочно (Хацу была уверена в этом) разбил старую семейную вазу. Удачно так, прямо перед девушкой, которая в этот момент проходила по коридору. Уставшая после изнурительной тренировки, расстроенная заниженными оценками по контрольной.
— Блять! — только тихо срывается с её языка, и она тут же бросает убийственный взгляд на младшего. Тот, услышав явно запрещённое ранее новое слово, гадко улыбается и, набрав в лёгкие побольше воздуха, громко и протяжно повторяет:
— Бл-я-ять!
На шум тут же выбегает мама, сурово сводя брови. Смотрит сначала на притворно напуганного Киру и переводит взгляд на Хацу.
— Ты его научила? — строго, непривычно резко спрашивает она, всё ближе подходя к детям. И только теперь замечает осколки. Коротко вздыхает, прикрыв рот рукой. — Как же так?
— Это всё Хацуми! Я видел! — подначивает Кира, тыча пальцем на девушку.
— Хацу, это… правда? — она видела, как дрожат губы матери, видела усмешку брата. И с выдохом обняла женщину, вот-вот готовую расплакаться.
— Прости, это произошло случайно, — шепчет Хацу, поглаживая мать по спине. Снова берёт вину на себя, сама не зная зачем. Наверное, ей не хотелось вновь выяснять отношения, тем более, когда мать была так огорчена. — Я всё склею, и будет как новенькая.
— Почему, Хацушка? Почему с тобой всегда что-то приключается? — женщина всхлипнула, бессильно ударяя Хацу в плечо. — Почему ты не можешь быть как Кира? Почему?
Хацуми была шокирована. Внутри всё сжалось. Её сравнили с ним. Нет, даже не так. Её поставили ниже него. От обиды захотелось плакать самой. Хотелось бы ей, чтобы кто-нибудь прочёл её мысли.
— Я не специально, ма, прости, — она зачем-то продолжала выгораживать брата. Но её довольно грубо оттолкнули от себя.
— Видеть тебя не хочу, — со слезами прошипела женщина, даже не глядя в её сторону.
Хацуми обидно до одури. Закусила нижнюю губу, торопливо уходя в свою комнату. Заперлась на два оборота и медленно сползла на пол. Обняла себя за плечи и, шмыгнув носом, поджала колени. Так плохо.
Вроде и сама подставлялась, но даже если и говорила, что она не виновата, то всё равно верили младшему. Кира хороший, Кира ребёнок, Кире нужно внимание. А ты взрослая уже, пора привыкнуть.
И её недавнее желание подтолкнуло на установку серьёзной и сильной связи с соулмейтом. Мысли. Пусть хотя бы он их слышит, если это всё не выдумка и не сказки.
Утерев рукавом мокрую щёку, девушка рывком поднялась, чтобы спешно найти среди учебного хлама на столе ручку. Аккуратно вывела на ладони слово «Мысли», с силой сжала, ногти чуть ли не впивались кожу. И тут же зашипела, когда ладонь обожгло холодом. С трепетом разжала, не без удивления рассматривая уже чистую кожу. Принято. Её связь установлена.