Глава 3. Решение быть свободным (1/2)
На последующих парах Арсений с Антоном не пересекался от слова «совсем». И была ли этому причина в их утреннем недопонимании — читать, как «завуалированной ссоре» — или же Шастун Антон Андреевич просто разгильдяй, которому действительно в этом институте, кроме доступных омег, ничего и не нужно. Но Арсений отчего-то волнуется.
И зол.
Он зол и волнуется.
А ещё практикуется в выдумывании эпитетов для этой абсолютно невоспитанной и гулящей персоны. Останавливается по итогу на раздолбае. Ёмко так, элегантно передающе всю суть вещей.
Раздолбай.
И, учитывая, сколько раз это слово звучит в голове у Арсения во время ознакомительных и информативных занятий, Антон там должен уже минимум дюжину раз захлебнуться от икоты и максимум — четыреста чуть не стереть себе нос тыльной стороной ладони от зуда, потому что Арсений вспоминает его уж слишком часто — сам это понимает. И ему самому, между прочим, это не слишком то и нравится.
Но по-другому просто не получается…
Ни в этот день. Ни в последующие. Они тянутся издевательскими влажными каплями конденсата по стеклу. Сначала медленно так, будто в слоумо, только набирая силу и увесистость, собирая на пути всё больше и больше воды, разрастаясь и разгоняясь, чтобы впоследствии сорваться беспощадным бегом, течь так быстро и извилисто, что не всегда успеешь поставить ребро ладони и поймать.
Арсений думает об этом всём. Удивляется, как невыносимо долго идут — интересные, между прочим, — занятия и как неуловимо просачиваются влажным сквозь пальцы часы пребывания проживания вместе с Антоном: когда удаётся пересечься в комнате, когда оба не спят, когда есть хотя бы зрительный контакт и вскользь кинутое: «привет».
И не помогают даже мнимые медитативные практики, мол, представьте, что вы бороздите просторы бескрайнего космоса на огромном куске пахучего сыра, и каждый раз, когда в вашу голову приходит новая мысль, она превращается в дырку на этом сыре, а вы продолжаете плыть, наблюдая, как сыр становится всё более пористым, пока наконец не исчезнет вовсе, погружая вас в абсолютную тишину и пустоту космоса вокруг вас. Крышка макбука захлопывается мрачно каждый раз.
Каждый долбанный раз.
Кстати о долбанных…
Арсений уже говорил, что Антон раздолбай?
Ну бред полнейший же.
Не помогает!
Ведь откуда берётся сыр? Из молока.
А молоко кто даёт? Корова.
А корова откуда? Из хлева.
А хлев? Из деревни.
А деревня чем пахнет? Мокрым асфальтом и свежескошенным сеном.
А кто ещё так пахнет?
— Эй, Арс, ты чего?
— Шастун! Ой, а? Что? — Арсений вздрагивает на месте, как в задницу ужаленный и переводит недовольный взгляд на своего нового знакомого, а по совместительству соседа Эда.
Вынужденного знакомого из-за того, что этого самого Антона на горизонте не обнаружено почти все полторы недели. И, очевидно, сегодня его тоже можно не ждать. А уже как бы последняя лекция закончилась.
Вот раздолбай!
Его ведь отчислят!
Антон вообще думает хоть что-то по предметам делать и их посещать? Или, по его мнению, краткого: «Принцесса, дай списать», — тёмными вечерами будет достаточно для того, чтобы его не выкинули отсюда пинком под зад? Вот Арсений в этом совершенно не уверен. И почему он вообще переживает в этой ситуации, а? Он что Антону нянькой резко стал? Что вообще происходит в его голове?
Если бы не Серёжа, Арсений бы, наверное, вообще крышей поехал. Ему головой о стол, за которым он сейчас сидит, хочется биться от жалости к самому себе, потому что он должен быть холодным и грязным альфой, а не усложнять себе жизнь рефлексией о каком-то козле.
Баста!
— Чего? Шастун? — Серёжа брови тёмные, кустистые такие, в удивлении вскидывает. — Даже знать не хочу, — и рукой машет. — Я говорю, ты же в курсе, что у нас туса намечается? Задолбал дома сидеть, пошли, оторвёмся.
Арсений вздыхает горестно совершенно, смотрит на знакомого собакой побитой и в руках на столе сложенных лицо с демонстративным, наигранным таким стоном прячет. Потому что не хочет он никуда. Потому что «тусы» эти, вечеринки, гуляния — всё это точно не для него. Он алкоголь в жизни своей не пил никогда. Не курил. И отношений сейчас не ищет ни с одним из представителей обоих полов.
Хотя…
Нет. Никаких «хотя». Абсолютно никаких «хотя». Ему отучиться нужно, диплом свой получить, в театральных выступлениях участвовать, к большой сцене привыкать, а не вот это вот всё! Куда он вообще попал? Почему вокруг него никто не учится? Он же не просит многого! Просто хотя бы ещё одного сознательного студента в поле зрения.
— Серёж, ну какая мне туса? У меня, — в стол пыхтя с замученным видом, придумывая на ходу проблему и её решение, — спина болит. Поясница. Потянул наверное. Мне бы отлежаться… в тепле, комфорте, тишинеее…
— Я тебе сейчас так спину потяну, что отлежаться тебе уже не поможет, — ворчит Серёжа, ближе подходя и подзатыльника ему давая лёгкого. — Тебе семьдесят что ли? Сидишь дома как старый дед. Мы идём на вечеринку, ясно тебе?
Арсений ноет абсолютно несчастно в запотевшую от собственного дыхания древесину и разгибается нехотя, смотря на Серёжу так, будто бы именно он заложил его еврейским правителям за тридцать сребреников где-то приблизительно в тридцатых годах нашей эры — в прошлой жизни. А потом губы совершенно обиженно поджимает, не зная, как распятия этого злополучного избежать.
Серёжа ему постоянно говорит, что не может устоять против умоляющих глаз омег. И Арсений бы этим с удовольствием воспользовался, только…
Он же сам омега!
— Ну что я там буду делать, изверг? — предпринимает он очередную попытку. — И вообще, зачем я тебе там, а? Серёёёж, ты садюга! Садюжище!
— Ага, садюга, — усмехается Серёжа, — а ты жопа ленивая. Что ты там делать будешь? Ну, как минимум отдохнёшь и развеешься. Сколько можно тухнуть? Я же не предлагаю тебе снимать кого-то или бухать. Отдохни просто, чувак, ну нельзя же так. Ты себя в зеркало давно видел? На зомби похож, который не спал пару… сотен лет.
Арсений брови возмущённо под чёлкой прячет — те улетают абсолютно несогласно и оскорблённо таким замечанием. Да ложь это всё! Ложь и провокация. Арсений каждый день себе масочки делает, кремами пользуется, и конечно же про патчи не забывает в дни особых нагрузок и недосыпаний. Не может он на зомби быть похож. И ошарашенность эта на лице его неприкрытым порывом проступает: крылья носа дрожат и глаза сщуриваются в акте протеста.
А Серёжа стоит перед ним с пальмой своей этой на макушке. Ну и как ругаться с ним по-настоящему прикажете, а? Ну прелесть он, а не альфа. Правда бабник страшный и гуляка. Но Антон не лучше! Понятно?
Арсений, тебе понятно?
— Нормально я выгляжу, — переходя на не слишком убедительное ворчание и вздыхая шумно, плечи в знак капитуляции опуская бессильно. — А что вообще за… мероприятие планируется? И где?
— Да просто вечеринка, — Серёжа руками разводит, улыбаясь победно. — У одной омеги с нашего курса, предки куда-то свалили. Целый дом в нашем распоряжении. Ты когда-нибудь трахался в бассейне? — глупый, конечно, вопрос. — Вот лично я планирую! Так что в шесть будь готов, зайду за тобой. Там и сосед твой по-любому будет.
А вот это уже запрещённый ход. Мухлёж чистой воды. И Арсений на Серёжу взгляд украдкой напряжённый вскидывает, — неужели тот о чём-то догадался? — но видит только, как тот довольно что-то строчить кому-то в телефоне берётся, так что тихо показавшая мордочку паранойя на периферии сознания медленно отступает, давая вдохнуть полной грудью.
Серёжа пахнет грецкими орехами. И хоть Арсений всегда их любил — от него совершенно не касается по языку обильно выработавшаяся слюна и не сжимается сладко внизу живота странного характера предвкушение. От Серёжи ровно. Пахнет и пахнет. Со всеми бы так, а не как с некоторыми. И из-за этого вновь вспоминается Антон. Будь он неладен.
Раздолбай!
Арсений кидает совершенно вскользь, не заинтересованно и с неприкрытым зевком:
— Ага, рад за него, лёгок на помине. Он вообще учиться собирается? Чем вообще можно почти две недели вместо посещения института заниматься? — они ведь соседи по комнате всё-таки, Арсений вполне может подобным интересоваться, разве нет?
— Притормози, — Серёжа смотрит на него как на восьмое чудо света, даже телефон блокирует и в карман брюк убирает. — А тебе-то какое дело до того, собирается Шастун учиться или нет? Ты-то к нему каким боком? Чего так переживаешь? — и смотрит проницательно глазами своими карими, точно дыру прожечь может.
А Арсений губы свои тонкие в линию сплошную поджимает, важную такую и бескровную от напряжённого возмущения — слишком Серёжа прозорливый!
Нептуновая гладь встречается с поверхностью Марса.
Искра. Буря. Взрыв.
— Потому что этот раздолбай мой сосед по комнате, — Арсений быстро находится с логичными выводами, даже губами мягче шевеля, расслабляя мимику, — и я к нему уже привыкнуть успел. А мало ли кого мне подселить в комнату могут, если этого исключат! Я за стабильность, — он с места встаёт и сумку на плечо закидывает, совершенно невозмутимо, нарочито неспешно, проверяя её содержимое и убеждаясь, что ничего на столе не забыл.
— Ага, за стабильность, конечно, — Серёжа глаза щурит, провожая его ко входу, но больше ничего по этому поводу не говорит, только по плечу хлопает и идёт на выход следом: — В шесть, Попов, — напоминает он грозно, — я приду.
***
Антон всю неделю старается даже в комнате не появляться, чтобы с Арсением особо не пересекаться. Он то у Эда тусуется, то находит себе омегу, у которой можно ночь провести, только бы с соседом своим лишний раз не сталкиваться и снова не нарываться на откровенные разговоры о том, какой он всё-таки непутёвый, гулящий и вообще «фу».
А сосед Эда будто специально подставу устраивает, потому что на вечеринке появляется с грёбанным Арсением. Что эта принцесса вообще тут забыла, Антону не понять, но он очень старательно продолжает игнорировать его общество, переключая внимание на кого угодно, — вообще плевать на кого — главное, чтобы не Арсений.
И чего Антон на него так взъелся, одному Богу известно.