Глава 9. Разводка сцены (1/2)

Антон так давно не был у мамы за городом, что надышаться не может свежим воздухом, который, конечно омрачает засунутая в рот сигарета, но этот маленький факт он предпочитает игнорировать. Как предпочитает игнорировать и бухого в хлам дядю Васю, вышедшего следом за ним из продуктового и решившего рассказать, как тут, на селе, жизнь складывается, кто с кем развёлся, кто за кого вышел и кто кого похоронил.

Слушает его Антон вполуха, постоянно поглядывая на свою машину, в которой Арсений наверняка уже уплёл свой хот-дог и снова проголодался. И вообще-то не жалко, Антон готов ему хоть каждую минуту еду носить, но знает ведь, что это чудо обязательно начнёт переживать, если наберёт хотя бы пару лишних килограмм. Впрочем, он его переживания развеет, потому что любить будет в любом виде и состоянии, потому что не соврал: дороже нет никого и уже не будет.

Мама как-то сказала в детстве, что люди влюбляются всего один раз в жизни, а потом лишь пытаются закрыть пустоту в сердце другими людьми. Антон не знает, каково это — когда пустота в сердце, и знать не хочет. Он Арсения никогда не потеряет. Они всё переживут, со всем справятся, иначе зачем тогда это всё?

— Тох, а ты к матушке в гости же? — не затыкается дядя Вася. — А кралю свою привёз московскую? У нас тут все говорят, что ты его где-то на трассе подобрал. Не бывает таких красивых да приличных…

Антон давится дымом от сигареты, швыряет её куда-то мимо урны и уже хочет уйти, но всё же разворачивается обратно к пьяному придурку и прописывает хорошенько с кулака в наглую морду.

— Слышь, дядь, остальным передай, что мужа моего трогать не нужно, — он рукой встряхивает, уходя обратно к машине и открывая двери со стороны Арсения. — Идём?

Прохладные пальцы на плечи Антона в эту же секунду ложатся, комкают тесно футболку, на месте удерживая.

— Что случилось? — прямо с порога, ещё из машины даже не вылезая, уже обеспокоено глазами своими небесными горя и поглядывая сначала на Антона, до того придирчиво, — будто дядя Вася его ударил, а не наоборот, — выискивая какие-то боевые ранения, а затем за его плечо с интересом: сидел ведь в машине и за каждым шагом следил наверняка, чудо родное, контролёр доморощенный.

— Тихо, тихо, не волнуйся только, не переживай, всё отлично, — Антон улыбается, буквально вытягивая Арсения из машины, захлопывая за ним дверь и подталкивая в сторону маминого дома. — Идём. Всё хорошо.

Ну и конечно же куда без звонких и довольных поцелуев? Антон под них подставляется почти охмелевше, а Арсений даже не скрывает, что обнюхивает его, дыша природным запахом и искусственным, табачным, осевшим горечью у корня языка.

Когда мама окликает их у порога, на мгновение сердце уходит в пятки — Антон в последнее время действительно стал чересчур настороженным, но сделать с этим не может ничего. Опять же, Олег Валерьевич сказал, что всё очень даже логично на уровне инстинктов и гормонального фона, а значит спорить с этим бесполезно, остаётся только смириться.

— Это кто ко мне приехал? Мои любимые дети? Ну, что ж вы не позвонили? Я бы встретила! Мне тётя Галя набрала, сказала, что в магазине тебя, обормот, видела, — на Антона с Арсением налетая с цветущей на лице улыбкой и чмокая каждого поочерёдно по несколько раз. — Я как раз курицу в духовку поставила, идём-идём… Антон, ты что, курить опять начал? Какой ужас! У меня «розы мира» как раз расцвели, сейчас всё покажу, ой, Арсюшенька, они тебя ждали!

— Мамусь, мы с дороги, потом розы покажешь, — Антон смеётся тихо. — Никакого сюрприза с твоей этой тётей Галей… — он вздыхает, Арсения за плечи обнимая. — Я же писал, что скоро будем. Опять весь день на огороде ковырялась? Устала же наверняка. Давайте в дом зайдём, я сам на стол накрою, м-м?

Мама полотенцем каким-то привычно отмахивается — откуда только вытащила? Из-за пояса, что ли? На участок их радушно и активно зазывая под тихий и искренний смех действительно вымотанного дорогой Арсения. Антон по запаху это слышит, ощущает до мельчайших ноток будто недоспевших ягод, они вместе уже так давно, что он, как гурман, может ежеминутно разбирать феромон мужа по составляющим, безошибочно определяя подтоны.

— Движение — это жизнь! Я совсем немного сегодня прополола клубнику и груши побелила, там делов на пять минут, сыночки мои, хотите груш, кстати? Сладкие-сладкие. Ну вы заходите в дом, я вам компот открою, я его на зиму закрывала, баба Нюра же вечно от своего менингита этого страдает, вот я малиновый закрыла, но ничего, зима ещё далеко, я другой закрою, да и неясно, что там дальше будет. Я сейчас всё открою!

— Мам, мам, — Антон нагоняет её у самого порога дома, перехватывая за плечи и улыбаясь широко, — не суетись. Мы же не маленькие дети. Всё нормально. Арс отдохнёт немного с дороги, а мы с тобой пока стол накроем тогда, да? — он в объятия её утягивает. — Я соскучился.

Рядом Арсений довольно пристраивается, стискивая их обоих и вжимаясь в кашу-малу своим животом — у Антона от этого сердце не на месте, ёкает так тревожно, хоть бы он так сильно не тулился, дал немного пространства себе и ребёнку.

— Да я не устал, Антош! Тоже со столом помогу, я что, немощь, что ли? Омега в самом расцвете сил!

— Ой, у тебя уже такой животик хороший. Четвертый же месяц уже, да? Или даже немного больше… Не помнит бабушка! Ну какая красота… Давайте на кухню!

— Я вас так люблю всех, — Антон вздыхает, дверь перед ними открывая и пропуская сначала маму, потом Арсения. А скоро ведь наступит время, когда будет заходить сначала живот, а потом уже его любимый муж — ну песня же. — Арс, ты точно отдохнуть не хочешь? — уточняет, когда Майя уходит на кухню. — Я понимаю, что ты не немощь, не злись… Переживаю просто…

— Я не злюсь на тебя… «обормот», — в голубых глаза столько веселья и любви, что дух захватывает. Арсений на носочках приподнимается, в подбородок мягко целуя и улыбаясь без конца с утвердительным кивком: — Я рядом с вами отдохну, я в порядке.

— Зачем ты мне врёшь? — Антон вздыхает. — Я по твоему запаху чувствую, что ты устал.

На бледных скулах румянец расцветает одуряюще красиво, а глазки-то бегают. От неминуемого приговора Арсения спасает нетерпеливое мамино:

— А вафельки лимонные хотите? Мне соседка приносила, очень вкусные. Давайте открою? Под компотик.

Щеки пальцы прохладные касаются, так щекотно и умиротворяюще, пока Арсений медленно, но верно в кухонный проход пятится с очаровательной улыбкой:

— Ну чуть-чуть устал, но не критично! Пойдём.

— Вот что мне с тобой делать, а? — Антон всё же идёт в сторону кухни, и настроение куда-то улетучивается.

Может он муж плохой? Может действительно делает что-то не так? Почему Арсений никогда не слушает, всегда всё по-своему делает? Каким отцом Антон станет, если даже со второй половинкой своей договориться не может?

— Так ты сейчас в декрете? — мама уже во всю разводит бурную деятельность, шкафчики всевозможные и ящички двигая в поисках всевозможных вкусностей, припасённых именно на подобный, «особый», случай. Антон среди уймы коробочек с конфетами видит даже те самые, которые дарил ей на Восьмое марта — вот же ж невозможный человек. Не открыла, не съела, а припрятала для них же, просто слов нет.

— Ну, уже можно считать, что да… Меня наш руководитель отпускать не хотел, но Антон всё решил, я по пять раз за Шеминовым бегал, а он один раз тет-а-тет — и вся проблема решилась! — Арсений на него так тепло и мягко поглядывает, что на толику мгновения от души отлегает. Да и Арсений за стол садится, ноги на соседний стул кладя, отдыхая всё-таки, но рядышком с ними. Чем не компромисс?

— А чего ж ты столько бегал за этим вашим руководителем? Почему Антон сразу не помог?

Ну, спасибо, Арсений, очень сильно помог.

Антону даже ответить нечего. Он просто плечами жмёт, прислоняясь к дверному косяку.

— Чем помочь, ма?

— Да ничем, садись, сейчас я всё сделаю! А за Арсением следи лучше, он сейчас в положении, ему вообще суетиться и нервничать нельзя! Где это видано, чтобы беременный омега выбивал себе декреты при живом-то муже? — ситуация на кухне неумолимо накаляется. Либо действительно, либо только для Антона.

Арсений на маму смотрит недоумённо, глазами хлопая и выдыхая с виноватой улыбкой:

— Да я сам Антона попросил дать мне самому разобраться, дело же не в том! Я говорю, что он за один раз всё урегулировать смог, представляете, мама? Просто одним щелчком пальцев! Он у меня молодец.

— Вот и настоял бы сразу, что сам всё сделает, раз молодец… — мама вздыхает тихо, руки полотенцем утирая. Всё тем же. И продолжает уже миролюбивее: — Хорошо, что сейчас вы уже во всём разобрались. Курочку будете? Или сначала борщ?

— Да нет, Арс, чего ты? — Антон улыбается. — Я видимо реально дерьмовый альфа, да, ма? — он на маму взгляд кидает и разворачивается к выходу на пятках. — Пойду покурю. А вы ешьте. Что-то аппетит пропал… — и уходит, не дожидаясь ответа.

На улице немного легче становится, но только физически. Морально Антон себя ощущает примерно «никак». Он на задний двор уходит, плюхаясь прямо на траву, достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает, вдыхая горький дым. Просто отлично, он приехал сюда, надеясь чуть-чуть дух перевести, а в итоге ещё больше загнался.

Или это не загоны? Он действительно настолько хреновый муж, альфа, человек? Что он, чёрт возьми, делает не так?

— Антош… — к нагретой солнцем макушке прохладная ладонь жмётся, разнося мурашки, но в то же время напрягая — Антон так-то курит, остаточный запах сигарет ещё ладно, но вот дымом Арсению дышать уж точно нельзя.

— Арс, вернись в дом, — он вздыхает, сигарету туша о траву. — Можно мне пару минут одному побыть?

Смородина снова кислит. Обычно это волнует, заставляет переживать, сейчас — бесит. Арсений на месте с ноги на ногу переминается, и хоть сигарета потушена уже, но кажется, будто в пространстве вокруг ещё львиная доля выдохнутого им табака.

— Всё хорошо?.. Антон, не обращай внимания… Майя нас любит и очень переживает… первый и единственный её внук скоро родится, — Арсений хихикает неловко, пытаясь заглянуть в глаза. — Пойдём покушаем, ты же любишь курочку… Я так готовить не умею.

Антон головой трясёт, руку чужую с себя скидывая. Не хочет он есть, не хочет разговаривать, не хочет слушать, какой из него дерьмовый вырос мужик. Ничего он не хочет. Устал.

— Я же сказал тебе вернуться в дом, — напоминает он. — Так сложно хоть раз сделать, как я прошу? Почему нельзя хоть иногда делать вид, что тебе не плевать на моё мнение? Уйди, пожалуйста, прошу тебя.

— Мне никогда не плевать на твоё мнение… ты чего? Антон, — Арсений горло прочищает, спрашивая так проникновенно, что душу холодит: — у тебя… у нас всё хорошо?

— Я хочу побыть один, — упрямо повторяет Антон. Нет сил. У него просто нет сил для того, чтобы встать сейчас, прижать Арсения к себе и заверить, что «да» — «да, родной, всё хорошо, просто я придурок ненормальный». — Иди в дом.

На мгновение повисает настолько тяжёлое молчание, что начинают неприятно тянуть плечи, хочется расслабиться, хоть какой-то покой в этой жизни найти, тихий островок спокойствия, но сейчас Антон его даже рядом с Арсением не получает, и это рвёт что-то внутри на мелкие частички.

Арсений взглядом перестаёт ему в затылок зудяще посматривать, выдыхает потерянное и робкое:

— Хорошо, Антош… я жду тебя на кухне, — и уходит, оставляя за собой шлейф горчащей на языке, будто подгнившей, смородины. Или это всё сигареты?..

Антон новую достаёт, закуривая снова. А после неё курит ещё одну, и ещё, пока нервы немного не приходят в норму. Но даже так возвращаться на кухню и поддерживать светскую беседу нет никакого желания. Не хочется видеть маму, не хочется слушать, что он ещё в жизни сделал не так. А вот чего хочется, так это сбежать отсюда куда подальше, дать себе перерыв, взять паузу. Очень жаль, что жизнь нельзя замедлить или хотя бы назад отмотать, чтобы ошибки исправить, переиграть заново, сделать так, чтобы всё иначе было, чтобы не чувствовать себя настолько ничтожным и жалким.

Он же альфа, мать его, глава семьи, кормилец, муж, опора. Ему нельзя плакать, показывать страх и слабость. Ему нельзя ошибаться, нельзя подводить своего мужа, нельзя сказать банальное: «Я правда устал, оставьте меня все в покое». Нельзя, потому что он за Арсения отвечает и за их ещё не рождённого ребёнка. Потому что он их действительно больше жизни любит. Но что делать с сами собой, если убежать не вариант? Антон понятия не имеет. Именно поэтому продолжает сидеть, пока в пачке одна сигарета не остаётся.

Он на кухню заходит через силу, смотрит то на маму, то на Арсения, а после выдыхает тихое:

— Пообщайтесь тут без меня, я пойду с Джонни погуляю, соскучился по нему жутко, а он в будке на цепи постоянно… Не дело, — улыбка выходит совсем кривой. — Извините, — Антон выходит обратно в прихожую, выискивая старинный поводок, на котором раньше выгуливал любимого пса.

— Сынок, — обеспокоенный голос совсем близко слышится, и Антону даже разворачиваться не нужно, чтобы понять, что его нагнали, опять пытаясь затянуть светскую беседу, — что у вас случилось? Вы когда успели поссориться? Арсюша вообще никакой сидит, ты дёрганый, разве ж вы сюда приехали порознь отдыхать?

— Мам, не надо, — Антон поводок всё же находит, снимая его с вешалки и вскидывая руку вверх, прося одним жестом прекратить этот разговор. — Не надо, я прошу тебя. Ты знаешь, что я тебя очень люблю, но сейчас просто не время для родительских советов. Они уже никому не нужны. Я просто… я погуляю с Джо и вернусь, а вы общайтесь, кушайте… Можете ещё обсудить, какой я непутёвый у тебя уродился… Без разницы, — он плечами жмёт. — Я пойду, — и выходит из дома, направляясь к собачьей будке.

Вот кто-кто, а это лохматое чудо, вымахавшее из милого щенка в настоящего волкодава, всегда ему радо. Всегда виляет хвостом и радостно «бурчит», прижимая уши к голове и падая на спину, чтобы подставить брюхо под почесушки. Он-то точно никогда не скажет: «Шастун, ну и дерьмовым же ты мужиком вырос».

— Привет, приятель, — улыбка сама лезет на лицо, когда Антон опускается рядом, чтобы отдать собаке его долю нежностей. — Ну какой ты красавчик. Ну какой здоровый стал. Хочешь погулять?

На этих словах Джонни подскакивает на месте, садясь и подметая пушистым хвостом землю. Антон чухает его за ухом, отстёгивая цепь и морщась, когда нос бессовестно лижут.

— Сейчас пойдём.

Вокруг пыль поднимается от его активной радости и громкого пронзительного лая, он на передние лапы припадает, виляя уже не просто хвостом — всей задницей разом, столько счастья выдавая за раз, что в моменте даже отлегает.

Небо чистое-чистое, совершенно не отдалённо напоминает любимые глаза, и от этого светло так одновременно с какой-то перманентной грустью. Хочется взять Джонни, ухватить покрепче поводок и выбежать со двора, срываясь на бег, чтобы куда-то в открытое поле вырваться, чтобы дорога неподалёку и пожухлая трава. Арсений ведь говорит, что он чем-то таким для него пахнет, только ещё более «деревенским». Даже сейчас в голове только он. Никак от этого не убежать и не скрыться.

Да и скрываться не хочется — только подумать немного, в себя прийти, чтобы больно случайно словом не сделать или действием. Антон ведь однажды уже позволил себе лишнего на эмоциях, нельзя допустить, чтобы это снова повторилось.

— Идём, чудик, — он ещё раз Джонни за ухом треплет, цепляя поводок за ошейник и поднимаясь на ноги. — Хочешь побегать? Отпущу тебя где-нибудь в поле, а то засиделся тут совсем.

— Господа, — голос мягкий такой и едва слышный, Арсений из-за двери выглядывает едва-едва, одну ногу за порог свесив, но всё ещё оставаясь внутри, типа он в доме и не считается, — а к вам присоединиться можно?.. Я тоже хочу с Джонни погулять…

Антон зависает на пару мгновений. Чего он ещё ожидал от человека, которого знает как облупленного? Конечно Арсений не даст ему спокойно подумать и побыть одному, конечно не отпустит просто так. На что он только надеялся?

И всё же кивок выходит как-то сам собой, Антон не ждёт ответа или реакции, молча уходя с псом за ворота, прекрасно понимая, что Арсений их догонит. Остаётся только надеяться, что удастся избежать разговоров — понятно заранее, что надежды ложные и глупые, но всё же.

У Арсения живот ведь только едва-едва округлился, почти не виден под свободной футболкой, если не всматриваться и не знать, и всё равно что-то в его походке неумолимо меняется, пока почти незаметное, но Антон замечает. Взгляд к его ногам в кроссовках опускает, посматривая на эту ходьбу в развалочку, и почти улыбается, несмотря на клокочущие внутри чувства, пытаясь задушить в зачатке даже какие-то ростки вины. Как же погано на душе.

— Сегодня дождик под вечер обещают… с Майей радио слушали. Будет озоном пахнуть… — Арсений в ответ улыбается, гораздо спокойнее и искреннее, не спеша заводить «терапевтические» разговоры. Антон надеется, что уже и не заведёт, но надежда эта такая, не особо окрепшая.

— Мы вернёмся домой раньше, — коротко отвечает Антон, пока Джонни продолжает тянуть его вперёд — это правда не собака, а лютоволк какой-то, силы в нём немерено.

— Да зачем раньше? Я люблю запах озона… ты же знаешь, — Арсений плечами равняется почти, рядом идя с тихим мычанием песенки под нос, и всё на Джонни заговорщически зыркает, когда тот под ноги Антона норовит залезть, чтобы дотянуться до его почесываний.

Пёс-изменщик — горе в семье.

— Знаю, — Антон кивает, чуть было не спотыкаясь о собачью тушу, когда тот резко тормозит, вставая в стойку и тихо рыча. — Да фу, дебил, это ж ёж просто, господи! — он в бочину коленом пинает слабо, чтобы отвлечь Джонни от несчастного. — Я из тебя шапку меховую сделаю, если кто-то из нас упадёт.

Смех Арсения пространство сотнями колокольчиков рассекает, он начинает с деликатных хихиканий, а потом наглеет и будоражится по мере приближения Антона к земле.

Джонни его всё-таки подставляет, но уже на подходе к полю. Вокруг мягкая трава, благоухают ромашки и шмели своими мохнатыми жопками соблазняют пса на смачные щелчки пастью, Антон летит с ним вместе на мягкий травянистый покров в момент, когда отвлекается на любующегося им Арсения, снова фырки сверху слыша, а потом и видя, как Арсений плюхается рядом с ним, даже не пытаясь отбить и спасти от лезущей к Антону целоваться животины.

— Смешно тебе? — Антон брови хмурит, резко сидячее положение принимая, хватая Арсения за плечи и укладывая спиной на траву. А после одуванчик срывает ближайший и в лицо ему выдыхает, заставляя чихать.

Десятки маленьких белоснежных парашутов путаются в шелковистых тёмных волосах, добавляя Арсению некого загадочного шарма — ну просто лебедь, зимний дух, что-то неземное, не иначе. Арсений отплёвывается абсолютно не богемно, но тем не менее выглядит самым красивым в этом буйстве незабудок и пижмы, муравьёв и капустных бабочек. Слышал бы он этот комплимент — Антон получил бы по первое число. Но он не слышит, а оттого один представитель рода Шастуновых в безопасности.

Отфыркивания и чихание снова заменяются тихим смехом, заливистым и приятным, Арсений к первой попавшейся траве руки тянет, и Антон уже хочет защищаться, но тот срывает мятлик — такую милую и пушистую метёлочку, — хитро сощуривая свои ясные и погожие глаза:

— Петушок или курочка?