Часть 8. Слушай, уподобляйся (1/2)
«Змей, что был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. Тот змей что искушал жену поесть от дерева в раю.»
Бытие. Глава 3
Лампа слегка замигала и вновь осветила тусклым светом маленькую комнатку, заваленную грудой непонятного хлама: старые доски прислоненные к стене, деревянные столы сдвинутые друг к другу с кучей макулатуры, железные стеллажи набитые проржавевшими банками и очередными стопками сгнивших бумаг стояли вдоль обшарпанных стен. Выцвевшая голубая краска облупилась настолько, что в дальнем углу стены обнажилась кирпичная кладка, в других местах она тонкими пластинками отходила от предыдущего слоя побелки. В комнате пахло сыростью, по потолку ползли разводы плесени и гигантские трещины в которых ютились запутанные сети паутины.
Место было похоже на богом забытый подвал коммерческого здания и среди всего этого смрада стояло черное кресло окутанное трубками, тянущимися к маленькому металлическому аппарату, который периодически гудел, оповещая о своей работе. Но этот звук утопал в тяжелом дыхании и свисте воздуха прокатываемого по трубам, что торчали из гортани и челюсти громоздкого мужчины в черном смокинге.
У него не было лица. У этого мужчины не было ни глаз, ни носа, ни ушей — от верхней челюсти до самого затылка сплошной шрам. Только слабое движение губ и оглушительный хрип отличали его от декорации для фильма ужаса.
— Мой вид тебя пугает, юноша?
Оно заговорило. Оно живое.
Сердце заколотилось, в ушах отдавалось его беспорядочное биение — БАМ-БАМ-БАМ, заглушая отвратительно хрип мужчины. Ладони вспотели, на лбу приступили горошинки влаги — его бросило в жар. «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ» — трубила нервная система, но он встал, как вкопанный.
— Ты знаешь, кто я? — в горле пересохло, перед глазами вспышками поплыли черные пятна, легкие судорожно сжимались и расправлялись, гоняя кислород по венам. БАМ-БАМ-БАМ и теперь уже собственное тяжелое дыхание застряли в ушах гулом. — Изуку?
— А? — он отозвался на свое имя и вдруг стало так тихо. Кровь все еще шумела, аппарат гудел, трубки прогоняли воздух, но стало смертельно тихо.
— Кто я, по твоему? — повторил мужчина и ямки, на месте которых должны быть глаза, сложились в полумесяцы, губы растянулись в улыбке, такой, какую обычно воспитатели посылают детям в детском саду — осторожной и мягкой.
— Вы… злодей? — его голос звучал ели-ели, будто блеяние ягненка, скрываясь на конце слов в шепот.
— Боишься меня, потому что думаешь, будто я — злодей?
Ответа не последовало, впрочем, мужчина его и не ждал.
— Это не совсем так. Да, люди зовут меня злодеем, но я себя таковым не считаю. Это слово — злодей — оно в корне негативное, так зовут тех, кем движет лишь желание уничтожать. Знаешь, как в комиксах: злодей хочет уничтожить мир просто потому что он злой.
Этот человек, этот до ужаса странный и пугающий человек говорил таким голосом, будто знаком с Изуку так давно, что знает все его мысли, будто отец, поучающий сына, будто учитель, наставляющий ученика.
— Нет, я не такой... я скорее, антагонист, мои цели не совпадают с целями героев, но значит ли это, что я — исключительно зло, а, допустим, Всемогущий исключительно добро?
БАМ-Бам-бам… Его голос, отдающийся гулом в трубах, странным образом успокаивал и то, что он говорил… Его слова заставляли затормозить — медленно нажать на тормоз симпатической системы и вслушаться.
– Ты считаешь, что Всемогущий лишь добро?
Этот пронзительный вопрос удали Изуку в самую глубь. Внутри что-то зашевелилось и все мигом покинуло голову. Он смотрел на громоздкого мужчину, на трубки, на рубцы. Мир по спирали сужался до его лица обтянутого одним сплошным шрамом, до губ произносящих ключевые слова и одной вспыхнувшей мысли.
Кто сотворил с ним такое?
Перед ним человек с болезненно тяжелым дыханием, прикованный к металлической коробке, вентилируещей его легкие, изуродованный и искалеченный. Человек, а не злодей.
— Конечно нет, считай ты так, тебя бы здесь не было.
А мир все сужался и сужался, будто приближая его к тому мужчине. Заросшие пустые глазницы — в них нет глаз, нет глазного яблока, зрачков, радужки, белков — в них нет ничего, но они смотрят на него, внутрь его. Руки, спокойно лежащие поверх пиджака делового костюма, на самом деле сейчас шарились у него в голове, деликатно раздвигали извилины, проникали глубже, глубже и глубже, куда Изуку и сам не хотел заглядывать. Рылись глубоко в самых, самых тайных мыслях, которые были спрятаны, заключены в ящик под замок, под тонны цепей и страхов. И в секунду эти руки открыли ящик Пандоры, схватили всех демонов и выволокли их наружу силой.
Отрицать. Если от демонов нельзя избавиться, то нужно отрицать свою причастность к ним.
— Позвольте, — с опаской произнес Изуку, и когда на него не свалился гнев, не полетели руки, ножи и огонь, он чуть расслабился и продолжил — ведь я тут из-за идеологии Пятна, а он считает, что Всемогущий есть само добро.
– Пятно считает что Всемогущий лучший герой из существующих, это не значит что он действительно всемогущ и добродетелен. Он таков лишь в сравнении, но ты знаешь, что он не идеален, верно?
Гнев. Это неприятно, когда из тебя достают нутро. Когда то, что ты так тщательно скрывал, вылезает наружу и заполняет собой все пространство.
— Зачем вы привели меня сюда? — слова сами вырвались, Изуку и не успел подумать, как выплюнул эту дерзость.
— А зачем ты пришел к Томуре? Не из-за Пятна, не так ли? — мужчина сделал паузу, но Изуку ничего не ответил, — я вижу тебя насквозь, Изуку Мидория. Пятно слишком глуп для такого мальчика, как ты. В твоей голове есть что-то еще, помимо идеологии этого дикаря.
Торг. Нужно убедить его. Нужно убедить себя, что он к этому непричастен. Он не причастен к этим словам, мыслям и идеям. Он не такой, нет, он не может думать так. Все это лишь недоразумение вызванное его неугомонным интересом и маниакальным периодом.
— А разве я не глуп?! Я пришел сюда — он махнул рукой имея ввиду тот темный переулок и старый бар, в который осмелился войти, — а ведь… ведь у меня даже нет причуды, я не злодей, я учусь на факультете поддержки в академии героев, я всю жизнь свою хотел посвятить геройскому делу, а теперь я тут. Разве я не глуп?
И несмотря на то, каким жалким и уязвимым он себя выставил, и то, что теперь у него нет никакого воображаемого туза в рукаве в виде несуществующей причуды, что делает его безумно легкой добычей, — несмотря на все это мужчина в смокинге одобрительно улыбнулся.
— Ты хотел. А теперь ты здесь. В этом и все дело.
— Ха… — парень отчаянно выдохнул, сведя брови к переносице.
В этом и все дело? В этом и все чертово дело. Он хотел, он был ребенком, он мечтал, лелеял, вдохновлялся героями. А потом Всемогущий сказал ему смириться и карточный домик порушился. Трещина покатилась по асфальту и все закончилось.
Нет, все кончалось. Все кончалось так долго, он так долго жил с пустотой внутри, с мыслью, которая ускользала от него, которую он сам отгонял и которая тревожила его так сильно, что вызывала бессоцины ночами.
— Я чувствую твои эмоции, я не могу видеть, но знаю, тебе страшно. Но боишься ли ты меня? Или того, что мои слова откликаются в тебе?
Мужчина все продолжал говорить, неумолимо, непреклонно, настойчиво, и Изуку не хотел слышать этих слов, потому что это была до тошноты горькая правда.
Принятие. Неминуемое, неумолимое и обжигающее принятие.
Казалось, это длилось часы и даже свист воздуха в трубах утих. Ни землятресения, ни торнадо, ни атомная бомба не смогла бы сейчас сдвинуть Изуку с места, потому что его собственная иллюзия окончательно рассыпалась.
Осознание того, что он боится совсем не этих речей, а своих собственных мыслей, того, как эти речи вторили его собственным идеям, было фатальным. Эти мысли обременяли его, такие невыносимые, тяжелые и неправильные. Они донимали его, клевали ему мозг, как орёл Прометея — мучительно, долго, постоянно. Он боялся их, он правда до ужаса боялся их, потому что это противоречило всему, что он когда-либо знал и во что верил. Поэтому он их прятал, заглушал, отрицал — делал все, потому что никто не поймет, никто не примет.
— Мы все тут не потому что мы злые и хотим причинить боль другим. Мы здесь, потому что боль причинили нам.
А теперь этот изуродованный человек просто говорит. Говорит все, что чувствует Изуку. Он пытался отвергнуть его слова, притвориться, что это не правда, соврать себе, но они откликались в нем болезненным пониманием.
Герои не размышляют над этим, никто не размышляет. Ловя очередного злодея, все только и только и думают о том, что он — злодей, принимая эту реальность как данное. Никому и в голову не приходит, какие мотивы у него были, что он чувствовал и чувствует сейчас.
Большинство людей воспринимают мир, как слова вырванные из контекста, как передний план на фото. Как чёрное и белое, холодно и жарко, как крайность и крайность. Но ведь есть и другие цвета, и у Изуку возникло ощущение, что ударившись головой об асфальт, он начал их воспринимать. Все чаще думая «а что привело злодея к этому?», он начал понимать, что не бывает исключительно злых людей. Дорога ко злу нелегка, она выстлана болью, кровью и терновыми кустами. Иногда благими намерениями вымощена дорога в ад.
— Что они сделали с тобой, раз ты оказался здесь? Почему ни один герой не спас тебя от того, что ты пережил?
Сердце разбилось на кусочки — вернее слов и не подберешь. Это именно то, что произошло. Это именно те слова, которые ему были нужны и которые добили его окончательно. Вбили гвоздь в основание мозга. Ноги подкосились так, что казалось вот-вот и земля провалится под ними. Руки потяжелели и обвисли, кончики пальцев начали замерзать от пробивающего тело холода.
Он ломался.
— Иди сюда, мальчик мой. — и Изуку послушно пошел. Ослабевшие ноги сами повели, сил сопротивляться не осталось. Он рухнул на колени, ухватившись за ноги мужчины и чувства ринули из него, как из взорванной дамбы — Поплачь, избавься от гнетущих эмоций, выпусти их. Когда жалость к себе закончится, останется лишь ненависть.
Мужчина говорил мягко, успокаивающе, гладил по голове, как это делала мама, давал наставления, как отец, которого у него никогда не было, говорил то, что не сказал Всемогущий, пока все накопившееся, спрятанное внутри и гнившее, выливалось наружу, словно вспоротая опухоль.
Он рассказал ему все: о детстве, о Бакуго, о том, как он мечтал стать героем и как надеялся на Всемогущего, а в ответ получил лишь «смирись». О том, как пытался покончить с собой и какие сомнения преследовали его после.
Теперь в голове было пусто, мыслей за последние время было слишком много. Они все взорвались, оставив на своем месте лишь засыхающий пустырь.
***
Он не помнил, как оказался у себя в постели. Должно быть это тот черный туман перенес его сюда. В горле першило, глаза зудели и болели, капилляры в склере полопались, а внутри все еще было полное опустошение, будто весь месячный запас эмоций был исчерпан. Он чувствовал себя опустошенной чашей.
За завтраком мама спросила, что случилось.
— М? Ничего, просто устал
— У тебя глаза красные, ты плакал? — женщина обеспокоенно смотрела на сына. Ее глаза метались по его лицу, будто в поисках причины слез.
— А… — он потер глаза. Они действительно болели и сохли, веки опухли и под глазами ощущалась тяжесть — просто засиделся в ноутбуке ночью.
Изуку подносил ко рту палочки, неохотно клал еду в рот и медленно жевал, надеясь, что разговор на этом закончится и отмазки будет достаточно, чтобы успокоить материнское сердце.
— Выпрямись, ты горбишься.
И он попытался выпрямить спину, но он чего-то грудь тянуло вниз. Хотелось сгорбится и вжать голову в плечи.
— Изуку, что с тобой? Я же вижу, что-то происходит, пожалуйста, расскажи мне, что тебя терзает. У меня душу рвет.
Желание встать из-за стола и уйти было невыносимым, но он понимал, что таким поведением еще больше беспокоит маму. Поэтому он лишь положил руку поверх ее и попытался выдавить самую мягкую улыбку, на которую был способен сейчас — в момент, когда все внутри гнило.
— Мам, все хорошо, просто нагрузка по учебе, очень переживаю из-за проекта. Но я справлюсь, честно, просто нужно немного времени. — женщина задумалась, отвела глаза, и Мидория понял, что нужно срочно сменить тему и разрядить обстановку, — Знаешь, мы скоро начнем работать в лабораториях. Каждому выдадут свое место и можно будет воплощать любые идеи самостоятельно. Нам дали задание разработать геройский костюм и скоро мы будем его конструировать. На курсах постарше мы начнем создавать костюмы для героев-первокурсников, круто, да?
Она расслабилась. Ее всегда успокаивало, когда Изуку начинал с восторгом отзываться о учебе, потому что очень боялась, что ему не понравится. Она все таки его мама, носила его в утробе, родила на свет, давала всю любовь, что у нее есть, посвящала всю себя его воспитанию, и хоть она никак не могла повлиять на то, каким он родится, все равно чувствовала вину, что ее маленький Изуку беспричудный, что он никогда не сможет исполнить свою мечту, а она не сможет ему в этом помочь.
— Хорошо, — ласково сказала она, поднимаясь, — тогда собирайся, а то опоздаешь, — она погладила его по голове и поцеловала в макушку, забирая пустые тарелки со стола, Изуку встал следом, чтобы помочь ей.
***