Часть 6. Вынеси тяжесть собственной души (1/2)

«Словом ад…»

Мастер и Маргарита

Железные палочки с характерным звуком щелкают о дно керамической тарелки, перемешивая лапшу в бульоне. Шум льющейся из крана воды звучит громче, чем включенные в качестве заднего плана новости по телевизору.

«…Убийца Героев, также известный как Пятно» — скользнул тихий голос ведущего новостей, заглушаемый потоком воды и звуком ударяющихся друг о друга чашек. Железные палочки остановились. Слух парня цеплялся за слова, доносившиеся из телевизора, в попытке расслышать суть.

— Изуку, все хорошо? — женщина выключает кран, отставляя помытую чашку в сторону, — Чего застыл?

— А? — парень переключил внимание на мать, вытирающую руки о кухонное полотенце, — Да, все отлично, просто задумался.

Он перестал в унисон перемешивать лапшу в тарелке и подцепил ее палочками, поднося ко рту и украдкой поглядывая на экран телевизора.

— Хорошо, пойду белье развешу, — удивительно, как она справлялась со всеми делами по дому самостоятельно будучи такой миниатюрной, — убери тарелку в раковину, как доешь.

— Конечно, мам.

***

Пятно.

Он убил 17 героев и сделал инвалидами еще 23. В том числе был и брат Ииды Теньи, одноклассника Шото, — профессиональный герой Ингениум.

Урарака говорила об этом с опаской. Она использовала этот свой тонкий и тихий голосок, когда рассказывала о произошедшем, периодически замолкая на пару секунд, будто першение в горле мешало ей. Мидория хорошо знал эту манеру — так люди говорят, когда бояться затронуть слишком больную тему. Так говорили с ним медсестра, когда он лежал в больнице. Так говорила его мама, когда неизбежно приходилось вспоминать о случившимся. Иногда так говорил даже Тодороки.

— Ужасно… — отозвалась Тсую, ее лягушачьи глазки отображали печаль — не могу представить, какого это.

А Изуку, должно быть, мог. Он знал, что Ингениум чувствует отчаяние, рвущее грудь, знал, что он лежит в больнице, бессильный и беспомощный, с осознанием того, что жизнь больше никогда не будет прежней. Мечты вдребезги разбиваются о белый кафель каждый раз, когда он, прикованный к кровати, прокручивает одно и то же событие в голове.

Одни и те же слова. Одного и того же человека.

Был ли Всемогущий так же жесток, как Пятно?

Ингениум искалечен, доведен до полусмерти и доставлен в больницу с тяжелыми травмами. Его мечта была так близка, когда ее силой отняли у него.

Наверняка, терять возможности тяжелее, чем осознавать, что у тебя никогда их и не было. В любом случае амбиции обоих парней были размазаны по асфальту, поэтому Изуку может сказать, что понимает. Да?

Хоть он и не был жертвой убийцы.

Когда ты работаешь героем, нужно смириться тем, что смерть поджидает тебя на каждом задании. И все же, герои не готовы умирать так. В грязной подворотне — одинокие, поверженные, обессиленные. Их окоченевшие тела находят утром случайные прохожие. Покрытые грязью и засохшей кровью, их выволакивают из темного переулка и цензурят блюром в новостях.

Новости трубят о вопиющей жестокости. Репортажи, статьи, видео — в отличие от Томуры Пятно знали в лицо. Лицо наполовину прикрытое маской и не имевшее носа. Лицо, на котором две зияющие дыры глаз, наполненные зверской жаждой крови.

Интересно, что заставило его дойти до такого?

Эта мысль стала фоновым шумом в кудрявой голове.

У Пятна была идеология — это то, почему он был чем-то большим, чем просто злодеем. Не головорез, а маньяк — миссионер, линчиватель, тот, кто избавляет мир от лишнего мусора. Вот кем он себя считал, вот почему он думал, что имеет право убивать и вот почему его боялись.

Идеология была самой жуткой частью образа Пятна. Она пугала. Она захватывала.

— Моя сестра хочет, чтобы ты пришел к нам в гости, – Тодороки отвлек его от мыслей, когда они выходили из столовой, где их пути должны были разойтись, — у меня раньше не было друзей, поэтому она очень настаивает. Сказала, что приготовит на ужин все, что ты захочешь. Придешь?

— О, да, я с удовольствием — вежливо ответил Мидория.

Повисло небольшое молчание, будто разговор окончен, но Шото продолжал стоять на месте.

— А на ночевку останешься? — спустя пару неловких мгновений сказал он, отведя взгляд.

— Да, без проблем — не то, чтобы у Изуку когда-либо были дружеские ночевки, но дружба ему явна давалась легче, чем Тодороки.

— Отлично, я скину тебе адрес, — он явно воодушевился и… о Боги, это тень улыбки на его лице? — что будешь есть?

Изуку попросил удон, просто потому что это любимое блюдо Шото, и тот действительно расплылся в улыбке. Скромной, но искренней и признательной.

***

Бледные руки Шото, аккуратно уложенные чуть выше живота, двигались в такт ритмично вздымавшейся груди. Слух ели улавливал его ровное, спокойное дыхание. Бесшумные вдохи и тихие выдохи убаюкивали, успокаивали, превращали ворох бесполезных мыслей в обволакивающую тишину.

Изуку сидел на полу, откинув голову на кровать Шото. Зеленые кудри завитками лежали на белых простынях, а веки тихонько закрывались, разум сладко тянуло в дрему. Было так по-душевному спокойно.

Казалось, им больше нечего сказать друг другу после шумного, веселого ужина с сестрой Тодороки и 3-х часов непрерывных разговоров в комнате Шото. И все же каждый из них подыскивал еще хотя бы один вопросов, который можно было задать только сейчас. Пока душа была на распашку, будто тщательно распаренная горячим источником кожа – податливая и открытая.

— Кто был тем, из-за которого ты хотел покончить с собой? — первым справился Шото.

— Хочешь об этом знать?

— А ты не хочешь говорить?

Изуку знал, что может продолжить эту игру еще одним вопросом и тогда Шото не станет настаивать.

— Это был герой, которого все любят, поэтому я не хочу об этом рассказывать. — не разлипая век сказал Изуку, — Мне кажется, никто не поверит мне. Никто не воспримет это в серьез и не поймет насколько его слова были жестоки.

— Я знаю, как жестоки могут быть герои, — тихо отозвался Шото, все также лежа на спине и смотря в потолок, — ты знаешь, как меня воспитал отец.

— Да, знаю…

Простыня зашуршала и Изуку открыл глаза. Уронив голову на бок он увидел, что Шото приподнялся на локтях, наклоняясь ближе к нему.

— Изуку, — позвал он, протягивая пальцы к аккуратно торчащему завитку волос. Парень отозвался тихим мычанием, давая понять, что слушает, и вновь прикрыл глаза, — я расскажу тебе кое-что, но это большой секрет, — он накрутил локон на палец, заглядываясь на веснушчатую щеку.

— Конечно, Шото, ты можешь доверить мне все, что угодно, — блаженно произнес Изуку, расплываясь в улыбке. Он обожал, когда кто-то касался его волос.

— У меня был еще один старший брат. Он сжег себя из-за моего отца.

— Что? — выпалил парень, распахивая глаза.

***