Часть 1. Утренняя стража (2/2)
— Сигвульф и Охта, — кратко сказал он, опуская имена их отцов.
Лотириэль обернулась к рохиррим.
— А почему он говорит вместо вас? — спросила она.
Тот, кого назвали Охтой, рыжий и коренастый, видимо, попытался улыбнуться, но вместо этого у него вышел оскал.
— Эотайна никто заткнуть не может, словно шило в зад… — Он запнулся, глядя на Лотириэль.
Эотайн все никак глаз с нее не сводил, его любопытство было прямо-таки осязаемым.
— А вам не спится в столь ранний час, госпожа?
— Я встаю до рассвета, — ответила Лотириэль. Она склонила голову набок, позволяя себе не скрывать ответное любопытство.
А взгляд ее, несмотря на дивную внешность, мог быть крайне неприятен.
— Хотите, госпожа? — спросил тот, кого Эотайн назвал Сигвульфом.
Высокий, словно гондорец, с ясными голубыми глазами, он улыбался Лотириэль, протягивая ей кусок пирога.
Она с удовольствием взяла предложенное, чувствуя, как живот отозвался урчанием предвкушения.
— Яблоки! — с удовольствием сказала она.
— Вам нравится? — спросил Сигвульф с недоверием.
— Я обожаю, особенно зеленые… — Лотириэль даже перестал раздражать Эотайн. — Яблони ведь растут везде, в Итилиене, Лоссарнахе, Анориене — везде, но только не в Белфаласе!
Мужчины рассмеялись.
— Вот сокровище-то нашлось… — заметил Охта, передавая Лотириэль кружку с дымящимся напитком.
Лотириэль еще ни разу не делила пищу с рохиррим, а потому немного неуверенно глянула на Эотайна, который здесь был явно не на страже, а только из своего любопытства в отношении нее.
— Ешьте, госпожа, если солдатская пища вам по нраву, — сказал он, и голос у него был беззлобный, хотя и насмешливый.
Лотириэль пожала плечами, обернувшись на Запад прежде, чем угоститься. Простые радости с яблочным вкусом обещали отличный день.
Рохиррим наконец-то отвлеклись от нее, тихо разговаривая.
Пирог отдавал кислинкой, и Лотириэль сосредоточилась на терпком вкусе на языке. Как интересно звучит рохиррик, с тянучими гласными и звонкими согласными. Они так чудно произносили «о» — как смесь «о» и «а». В вышине раздавалось пение птиц — рядом был Друаданский лес с его барабанами, и Лотириэль сощурилась, рассматривая сосны-деревья, неизвестные на юге. Интересно, их можно использовать в кораблестроении? Лес для гаваней ее семья привозила с севера, то были дуб, лиственница и желтая сосна, совсем не похожая на свою друаданскую сестру.
Жаль, что она не захватила из палатки маленькую деревянную модель каракки — Эрхирион начал вырезать ее в Минас-Аноре, в краткий свободный миг, но не доделал. Но Лотириэли он позволял заканчивать свои работы, хотя резчик из нее был не самый искусный.
Обжигающий глоток, и блаженное тепло растеклось по ее телу.
— Что здесь происходит? Я же сказал, что никаких женщин…
Звучный голос мог бы заставить Лотириэль подпрыгнуть, но она, надресированная леди Гудрун, своею наставницей и матерью во всем, кроме крови, только подняла голову, прищурившись, рассматривая высокого широкоплечего мужчину в длинном плаще. Король Эомер.
Лотириэль медленно встала, с опозданием понимая, что в руке у нее остатки пирога и кружка.
— Что ты здесь делаешь? — спросил король Эомер — отрывисто, даже грубо.
Рохиррим стояли прямо, глядя прямо на своего короля, ни один ни сказал ни слова.
— Ем. — Лотириэль совершенно искренне не могла ответить более честно.
Борода и длинные волосы никогда не считались в Белфаласе красивым, но все же король Эомер был красив — как бывает красивым дикое животное. Лотириэль было стыдно за такое сравнение, но оно возникло в голове против воли. Король действительно был очень высок — совсем как Боромир или ее отец, и казался шире в плечах, хотя, возможно, это было уловкой военного одеяния рохиррим. Длинные светлые волосы были спутаны, под глазами пролегли темные тени, лоб пересекла глубокая морщина тщательно сдерживаемого раздражения, а может и гнева.
Она слышала, что молодой король Рохана славен буйным нравом, и, видимо, королевский венец в золотых тисках теперь держит страсти дикого всадника.
Король Эомер несколько опешил, глядя на нее сверху вниз. Она не опускала головы, не объяснялась и вообще не собиралась делать что-либо. Наконец в его лице Лотириэль прочла узнавание.
— Принцесса Дол-Амрота, — медленно сказал король Эомер. Он коротко поклонился, а потом его взгляд вернулся к ее лицу. Лотириэль занервничала. Она была аккуратна, но видимо перепачкалась или крошки остались на губах.
— Простите, я не хотела отвлекать ваших людей, — сказала она. Под тяжелым взглядом Эомера она оставила кружку на табуретке, бросив быстрый взгляд на Сигвульфа. Он подмигнул ей, и Лотириэль закусила губу, слишком напряженная, чтобы улыбнуться. Она сделала реверанс, надеясь только, что не запутается в юбках, когда будет бесславно бежать отсюда.
***
Эльфир любил легкие ладьи, маневренные и подвластные малейшему движению, Эрхирион — парусники, что словно лебеди плыли на поверхности, движимые ветрами. Лотириэль же любила ощущать волны под собственными руками, солнечное тепло на белых плечах и пену, играющую в волосах.
Еще в первые дни ее знакомства с теми, кто состоял в Братстве, вышедшим из Имладриса, на вежливый вопрос эльфа Леголаса о жизни у Моря, она описала ему гавани Эделлонда, где, в ставке принца Эрхириона, обычно проживала часть года. Рассказала о белом песке, о бликах лунного света в темных водах и детской сказке матери, когда заброшенные эльфийские постройки рисовались ей дивным Альквалондэ.
Сдержанность — добродетель, но для хорошей истории ее следует сбросить, как ящерице шкуру. Тогда древний пылкий дух, наследие Нуменора, разгорался с силой, независимой от Лотириэли.
«Колдовство людей Запада, — сказал ей гном Гимли, дружески хлопая ее по плечу и поглядывая на своего друга. — Но на гномов это не действует!»
Ее отец предложил ей разделить этот дух с родом Эорла, если на то будет ее воля.
Но, если она покинет Море, то «колдовство» нуменорцев покинет ее.
— Ты не сделала и стежка, Лотириэль, — тихо сказала королева Арвен, прогоняя образы. Впервые за все дни их путешествия она по какой-то причине ехала в карете, любезно пригласив дочь Имрахиля сопровождать ее. Лотириэль, Тинвен и Фаэль не состояли в свите королевы, и, как правило, ехали отдельно, но в глазах Арвен вряд ли они по-настоящему отличались от остальных девочек-фрейлин.
Королева не нуждалась ни в наставницах, ни в подругах. Она была как великое Море, чуждое мелким суетливым ручейкам и вязким обагренным кровью рекам. Лотириэль все же чересчур много времени проводила в гаванях Эделлонда, насквозь пропитанных древними легендами, и теперь никак не могла воспринять королеву Арвен как часть суетливого мира.
— Есть много работ с тканями, которые я предпочту вышиванию, — ответила Лотириэль, рассматривая пяльцы в своих руках. Она улыбнулась, подняв взгляд на королеву Арвен. — Эрхирион говорил мне о знамени наследника Элендиля, развевающимся над пиратским флотом и повергающим врагов в ужас.
— Твой брат остался в Минас-Тирите?
— Должен вернуться в Дол-Амрот, отец распорядился.
— Принц Имрахиль достойный сын Гондора, он многое сделал для своей страны в тяжелый для нее час.
Лотириэль смотрела прямо в ласковые серые глаза королевы.
— Он всегда говорил, что чем выше положение, тем больше ответственности. Его труды гораздо значительнее, чем люди думают, хотя бы потому, что он больше всего на свете любит Белфалас и вернулся бы туда незамедлительно, однако он здесь, с королем Элессаром.
— Так же как и ты, я полагаю?
В середине марта отец вызвал ее в Минас-Тирит, пока Эрхирион и Амротос шли на смерть у Мораннона. В апреле же старший сын Имрахиля Эльфир, временный правитель Белфаласа, велел ей вернуться домой после того, как первая помощь раненым на Пеленноре была оказана, Белое знамя наместников сменило Серебряного Лебедя, а королевская ставка задержалась на Кормалленском Поле.
И вот июль, и снова раздор между отцом и его старшим сыном, и снова Лотириэль в дороге.
Утром она чувствовала мягкую траву под пальцами ног, представляя, что это воды Моря, а Белые Вершины по левую руку — на самом деле горная гряда в сердце дор-эн-эрниль.
Королева смотрела на нее, и Лотириэль могла поклясться, что она читает если не мысли, то сердца. В лице королевы промелькнула печаль.
— Эльфы слышат зов моря, и мало что может удержать их от того, чтобы ему не покориться, — тихо сказала она.
Лотириэль подумала, что будь на месте королевы Фаротвен Миримэ, звонкоголосая жена Эльфира, она бы взяла ее за руку, но коснуться Арвен Ундомиэль она не решилась.
— Не бойся меня, Лотириэль, мне бы не хотелось, чтобы подданые относились ко мне со страхом.
— Я не боюсь тебя, королева, но рядом с тобой мои печали и радости становятся такими незначительными, что даже зло берет.
Арвен улыбнулась, ее глаза зажглись весельем.
— Тогда лучше ты будешь рассказывать мне о побережье Белфаласа, потому что это то, чего я не знаю.
Ласковые глаза Арвен напомнили Лотириэль одновременно и о сдержанной матери, и о неунывающей Гудрун, и она не ответила.
Карета остановилась — лошадям нужен был отдых, а люди могли размять ноги.
Арвен вышла из кареты, ища глазами супруга. В окружении короля Элессара Лотириэль увидела и Амротоса, который приветственно ей помахал.
— Ты не пойдешь к брату? — спросила королева, оборачиваясь.
Лотириэль покачала головой. Арвен вопросительно подняла брови.
— Там с ним король Рохана. — Она замялась. — Утром я разозлила его, когда отвлекла часовых от стражи, и поэтому лучше мне не попадаться ему на глаза.
Арвен покачала головой.
— И чем же ты их отвлекла?
Лотириэль закусила губу, представляя, как прозвучит со стороны, что ее, принцессу богатого Дол-Амрота, где урожай снимают дважды в год, накормили северные всадники.
— Тем, что я молодая девушка, — откровенно сказала Лотириэль. — Или тем, что, как роханские лошади, люблю яблоки.
Арвен звонко рассмеялась, и, если Лотириэль не хотела привлекать к себе внимание, ее стремления определённо затонули как корабль с пробитым дном, потому что король Элессар немедленно обернулся на смех жены, а вместе с ним и его спутники.
— Человеческое дитя, совсем юное, — сказала королева.