Часть VII (1/2)

15 ноября 1975

Матч шёл плохо. Даже по самым снисходительным меркам. Небо над полем висело тяжёлым, свинцовым покрывалом, воздух был холодным и колючим. Ветер то стихал, будто на мгновение затаив дыхание, то внезапно налетал с новой яростью, рвал знамёна и мантии, бросал в лицо горсти осенних листьев, мокрого снега и мелких капель дождя.

Трибуны ревели, свистели и завывали с энтузиазмом, от которого закладывало уши. Пуффендуйские цвета – золотисто-жёлтые и чёрные – мелькали в толпе чаще, чем зелёные флаги Слизерина, а голоса болельщиков звучали громче, увереннее. Густой гул волнами накатывал на поле, нагнетая напряжение, заставлял игроков метаться, словно пойманных птиц, не способных выбраться из клетки.

На поле творилось что-то невообразимое. Игроки Слизерина казались растерянными и усталыми уже на первой четверти матча. Зелёные мантии то и дело сбивались в хаотичные группы, будто пытаясь понять, кто и за что вообще отвечает. Мяч ускользал от охотников, словно живое существо, издевательски и точно уходя в руки пуффендуйцев, которые действовали организованно, выверенно и безжалостно.

Бладжеры, точно ядра, с грохотом разносили защитные порядки, раз за разом расшвыривая слизеринских загонщиков. Словно звери, отведавшие крови, чёрные мячи налетали снова и снова, безжалостно и хищно.

Счёт был унизительным: пятьдесят против десяти. И это было только начало.

Беллатриса, чувствуя в груди горячую, вязкую злость, держалась в воздухе чуть выше других. Она наблюдала за матчем с высоты, видела его, как шахматную партию, как карту битвы. Только сейчас карта напоминала бездумный детский рисунок, а шахматная партия была свалкой. Ход за ходом, ошибка за ошибкой.

Она стиснула зубы, ощущая, как напрягаются скулы. Паркинсон – капитан, орал что-то бессмысленное, нелепо размахивая руками и пытаясь хоть как-то направить команду.

Поздно. Команда уже давно перестала его слышать.

— Внимательнее! Что вы делаете? — донёсся его пронзительный голос, но слова растворялись в свисте ветра.

Белла резко втянула воздух, глядя, как охотник Пуффендуя уходит в резкое пике, оставляя слизеринского загонщика болтаться в воздухе, будто марионетку с оборванными нитками.

И тут же – короткий свист, уверенный пас, глухой звук. Очередной гол в их кольца.

Шестьдесят – десять.

Белла нахмурилась, её взгляд стал жёстче и холоднее. Она знала, почему это происходит. Знала с самого начала.

Пуффендуй играл по той же схеме, что и в прошлом году – грубо, плотно, просто и эффективно, во многом полагаясь на своих великолепных загонщиков. Она просчитала их ещё до первого свистка. Разработала тактику. Подготовила корректировки. Но когда на собрании предложила план, Паркинсон лишь фыркнул и отмахнулся. Остальные, разумеется, согласно закивали.

А сейчас Беллатриса наблюдала за результатом. Ужасным, позорным – и совершенно предсказуемым.

Она даже не играла. Почти не касалась квоффла, не участвовала в атаках. Летала выше всех – буквально и метафорически. Словно была не частью команды, а посторонним наблюдателем, которому любезно позволили занять лучшее место в центре катастрофы.

В груди появилось странное чувство. Не злость. Нет. Не раздражение и не обида. Скорее усталость. Та, что приходит после напрасных слов и тщетных усилий. Та, что оставляет после себя только пустоту и тонкую насмешку.

Свисток судьи разрезал воздух, объявляя перерыв. Игроки тяжело спустились на землю и, бросая метлы, направились в раздевалку. Атмосфера была похоронной. Никто не смотрел друг другу в глаза. Никто не говорил.

Беллатриса вошла последней. Не спеша, словно прогуливаясь.

Раздевалка была похожа на холодный, влажный погреб. Зелёные мантии свисали с крючков, в углах стояли брошенные метлы, по стенам стекали тонкие струйки воды, смешанной с грязью. Паркинсон, не сняв перчаток, нервно мерил шагами помещение, бросая мрачные взгляды на Беллу.

— Ну и что это было? — процедил он наконец. Голос дрожал, но злость явно перекрывала страх. — Мы проигрываем всухую, а ты просто висишь в воздухе и наблюдаешь?

Беллатриса неторопливо опустилась на скамью, положив ногу на ногу. Подняла на него взгляд – ледяной, скучающий, с едва заметной насмешкой.

— Ты меня не слушал, Элайджа. Никто из вас не слушал, когда я говорила, как нужно играть. Почему я должна спасать твою задницу сейчас?

Паркинсон побледнел, потом покраснел от бессильной ярости:

— Потому что ты в команде! Ты обязана делать то, что говорит капитан!

Беллатриса медленно приподняла бровь.

— Ты не капитан. Ты просто человек, который занимает эту должность. А теперь я предлагаю всем присутствующим альтернативу: с этого момента командую я. Либо вы можете выйти на вторую половину матча и снова позволить Пуффендую плясать на ваших костях под овации трибун. Выбор за вами.

Повисла напряжённая тишина. Слизеринцы неохотно обменялись взглядами, кто-то кивнул, кто-то просто отвёл глаза.

— Да вы издеваетесь? — взвизгнул Элайджа. Голос его был резким, прерывистым, от бессильной злобы и усталости, слова летели как плевки. — Она? Командовать нами? Она же просто красивая куколка, подстилка для будущих чистокровных лордов…

Он не успел договорить. Движение руки Беллы было настолько быстрым и отточенным, что никто не успел даже моргнуть. Волшебная палочка смотрела прямо на грудь Паркинсона.

— Crucio, — тихо произнесла она.

Воздух разрезал короткий, приглушённый крик. Элайджа рухнул на колени, вцепившись пальцами в грудь, словно пытаясь вырвать из себя боль. В раздевалке стало абсолютно тихо.

Беллатриса спокойно смотрела, пока он корчится на полу, затем медленно опустила палочку и холодно произнесла:

— Убери его отсюда, Гойл.

Гойл кивнул, бледный как мел, и, избегая взглядов, поволок Паркинсона к выходу. Белла тем временем повернулась к тощему парнишке, сидящему в углу, и коротко бросила:

— Крауч, берёшь метлу. Ты заменишь его на поле. Остальные – приготовьтесь. У нас мало времени, и я терпеть не могу проигрывать.

Игроки молча начали подниматься, избегая встречаться взглядами. Белла поправила мантию и, не глядя ни на кого, первой вышла обратно на поле.

Второй свисток прозвучал, как выстрел. Резко и оглушающе.

Они поднялись в воздух. Теперь Беллатриса – в центре. Не выше, не в стороне, не в одиночестве. Внутри построения. И это уже было важно и заметно напрягло противников.

— Крауч, держи третий уровень – у тебя правая. Гринграсс, страхуешь левый фланг. Летай выше, думай быстрее. Ты не жертва, ты – хищник, — отрывисто бросала Белла, направляя игроков, как фигуры на доске. — Прикройте Забини любой ценой, она должна забрать снитч!

Команда Слизерина поначалу едва не рассыпалась под натиском, так же, как и в первом тайме. Но теперь вместо сумбура – жёсткий уверенный голос. Беллатриса не кричала. Команды звучали резко, чётко, со сталью в голосе. И что самое важное – выполнялись.

Счёт оставался унизительным. Пуффендуй снова прорвался: семьдесят - десять. Но на следующем заходе слизеринские охотники перехватили пас. Это была неудача Пуффендуя, но Слизерин, впервые за весь матч, использовал её.

— Гринграсс, выше! Зажми семнадцатого! Не смей выбивать влево, тебя читают на раз. Правый фланг – свободен. Смещайся! — Белла резко вильнула вбок, разрывая строй противника. Охотник, спотыкаясь на поворотах, втащил мяч ближе к кольцам. Пас – ещё один – и мяч в кольце. Семьдесят - двадцать.

Не было аплодисментов. Не было криков трибун. Просто тяжёлое, почти удивлённое роптание. Как от машины, которая вдруг завелась после сотни безуспешных попыток.

Пуффендуй не сдавался. Их удары всё ещё били слаженно, а загонщики Слизерина по-прежнему ловили бладжеры грудью, а не отражали битами. Но теперь у них были четкие движения, по четким и понятным командам.

— Справа! — крикнула Белла, и в следующий миг бита Гринграсса врезалась в чёрный мяч, отбивая его в сторону с силой, которую тот и сам от себя не ожидал.

— Отработано. Продолжай, — коротко кивнула Белла. Без похвалы. Без эмоций. Но на лице Гринграсса впервые проступило что-то, отдалённо напоминающее уверенность. Или веру в то, что они ещё могут драться.

И они начали бороться. Не побеждать. Но драться. Каждое очко давалось с боем, с потом и гневом, с прокушенными губами и синяками, которые потом не скроешь. Счёт полз вверх. Медленно. Семьдесят - тридцать. Семьдесят - сорок. Семьдесят - пятьдесят.

Белла не улыбалась. Не радовалась. Но в движениях появилась уверенность. И, наконец, её метла вильнула вниз, она поймала квоффл, прошла сквозь строй противника, как лезвие сквозь ткань – и…

— Гол! — голос комментатора прорезал воздух уже без насмешки, будто и сам не верил, что это действительно случилось.

Семьдесят шестьдесят. Слизерин – всё ещё в игре.

Забини, до этого почти незаметная, вдруг встрепенулась и сорвалась с места, нырнув вниз. Глаза её загорелись, пальцы сжались на древке метлы.

Снитч.

Толпа взревела. Секунда замешательства – и оба загонщика в жёлтом, не сговариваясь, по очереди, отправили в её сторону бладжеры. Белла резко повернулась, холодным ужасом осознав, что Забини их не видит – её взгляд прикован к мелькающему золотистому пятнышку.

— Гринграсс, слева! — рявкнула она, срывая голос.

Гринграсс достиг цели, с глухим ударом отбросив один бладжер назад. Но следом – второй бладжер.

— Крауч, выше! — Беллатриса на пределе голоса.

Крауч, худой, с вечно испуганным лицом, не рассуждая, бросил свою метлу под мяч. Его отшвырнуло в сторону, после удара битой, но он спас – пусть и с переворотом в воздухе. Но загонщики Пуффендуя были хороши. Первый бладжер уже снова нёсся к Забини.… Белла поняла это сразу. Ни один из игроков не успевает. Кроме неё. Она развернула метлу. Без слов. Бросилась вниз, точно падающая звезда. Между бладжером и Забини.

Удар был глухим. Беллатрису отбросило назад – в позвоночнике что-то хрустнуло, в ребрах разлилась боль, будто туда загнали раскалённый клинок. Воздуха не было. Не было чувств. Мир качнулся.

Она теряла высоту. Падала. Сквозь воздух. Сквозь шум. Где-то далеко – голос Забини, будто сквозь вату. В ушах пульсировало. Всё темнело. Последнее, что она услышала – как трибуны взрываются.

— Агата Забини поймала снитч! Семьдесят – двести десять! Слизерин побеждает!

И всё погасло.

***

16 ноября 1975

Больничное крыло тонуло в густых, бархатных сумерках. Издалека доносилось приглушённое тиканье больших часов в коридоре. Белла открыла глаза, внимательно рассматривая потолок. В ребрах пульсировала неприятная боль, голова гудела – последствия зелий, которые мадам Помфри влила в неё накануне. Она поморщилась и осторожно повернула голову.

Цветы.

Комната казалась оранжереей, холодной и официальной. На тумбочке у кровати выстроились аккуратные, выверенные букеты, источающие строгость и дорогой, но лишённый теплоты аромат. Записки, прилагавшиеся к цветам, были такими же, одинаковыми и сухими. Ни одного ”как ты себя чувствуешь”. Только строгая, обязательная вежливость.

Глаза зацепились за коробку мармелада, ее любимого. Письмо от матери лежало тут же, короткое и холодное:

”Будь благоразумнее. Ты знаешь, что значит для нашей семьи твоё здоровье. Друэлла Блэк.”

— Очень трогательно, — с иронией пробормотала она в пустоту.

Дверь чуть скрипнула. Беллатриса замерла, не поворачивая головы.

— Ты точно уверена, что можно зайти? — громкий шёпот принадлежал Марлин.

— Она лежит в кровати, а не в гробу, Марлин!

— Ну, зная её…

Белла коротко усмехнулась, наконец медленно повернув голову. В дверях стояли две знакомые фигуры. Лили, встревоженная, с ярко-рыжими волосами, падающими на плечи, и Марлин – в маггловской кожаной куртке, с небрежной, чуть насмешливой улыбкой.

— Сразу предупреждаю: если вы принесли мне ещё цветов, я вас прокляну, — сообщила Белла спокойно.

— Не дождёшься, — фыркнула Марлин, заходя и окидывая взглядом ряды букетов. — Судя по количеству этого гербария, ты можешь открыть собственную лавку. Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, которого ударили бладжером, — отозвалась Белла. — Удивительно, не правда ли?

— Очень смешно, — пробормотала Лили, садясь на край кровати. Она внимательно смотрела Беллатрисе в лицо. — Ты хоть понимаешь, как ты нас перепугала?

Белла слабо улыбнулась уголком губ:

— Простите. В следующий раз я спрошу разрешения. Особенно твоего, Эванс.

— Вот и шутки вернулись, — Марлин усмехнулась, прислоняясь плечом к стене и скрещивая руки на груди. — Значит, будешь жить. А я поспорила на это целый галеон с Поттером.

Беллатриса устало подняла бровь.

— Как мило. И кто из вас был так глуп, что поставил против меня?

— Джеймс сказал, что ты не умрёшь просто из принципа, — пояснила Лили. — Так что Марлин теперь должна ему галеон.

— Предательница, — процедила Беллатриса, но в голосе прозвучало скрытое тепло. — Разве гриффиндорцы не должны верить в друзей?

Марлин картинно вздохнула:

— На этом не заработаешь. В следующий раз поставлю на то, что ты вышибешь дух из Поттера, если он умудрится обидеть Лилс. Это точно беспроигрышно.

Лили, игнорируя обмен колкостями, поставила на тумбочку небольшую коробочку и флакончик.

— Я принесла тебе имбирное печенье… И отвар ромашки. Я знаю, тебе не понравится, но всё же…

— Ты неисправима, Эванс, — вздохнула Белла. — Отвары, печенье, может, ещё споёшь колыбельную?

Лили слегка покраснела, но не отвела глаз:

— Ты геройствовала и спасала игру, теперь лежи и принимай заботу, как есть. Твои аристократы о тебе явно не очень волнуются, судя по запискам. Кстати, где твоя команда?

Белла пожала плечами, поморщившись от боли: