Глава 24. (2/2)

— Что ты несешь?! — крик вырвался из груди раньше, чем я успела его сдержать, эхом отразился от стен. — Я никогда не хотела этого!

— Откуда тебе знать? — его голос стал холоднее, острее, как лезвие. — Ты же даже не помнишь нас, Герсеми. Ты прожила столько мидгардских лет как Алеста Брин, привыкшая к тому, что мир крутится вокруг неё. Откуда тебе знать, чего хотела маленькая Герсеми?

И что-то внутри меня болезненно перещёлкнуло.

— Я всё прекрасно помню, — шагнула вперёд, и узы между нами дрогнули, вспыхнули от накала эмоций. — До мельчайших деталей! Каждый день, каждый час!... Помню мальчика, который оставлял мне записки в дупле старого дуба у ручья. Который писал стихи красивым почерком и подписывал их «Твой Л.», — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Который читал мне вслух «Эдды», когда у меня были кошмары после историй о Рагнарёке. Который учил меня колдовать тайком от всех, потому что у меня не получалось, а другие дети смеялись. Который защищал меня от их насмешек, даже когда получал за это от Тора...

Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их.

— Я помню, как я украла из библиотеки матери её гримуар. Как ты три дня переводил с древнего языка описание уз. Как мы сбежали в наш дальний сад в день летнего солнцестояния и провели ритуал сами, потому что боялись, что нас разлучат, — я сделала шаг ближе, смотря прямо в его надменные глаза. — Моим единственным желанием тогда было быть с тобой. С Локи, который был моим лучшим другом, моей первой любовью, центром моей маленькой Вселенной.

Что-то дрогнуло в его лице — трещина в маске, мелькнувшая и тут же скрытая.

— Красивые слова, — голос его звучал насмешливо, но он не смог скрыть напряжение и дернувшийся кадык. — Но даже если всё так, как ты говоришь… скажи мне честно, Герсеми. — Он помолчал, а потом усмехнулся — горько, болезненно. — Быть с королём всё же лучше, чем с приёмным сыном, не так ли? Лучше, чем быть связанной с заложником из Йотунхейма, которого терпят только потому, что так захотелось Одину?

После этих слов его кожа потемнела, приобретая глубокий синий оттенок. Глаза вспыхнули красным — яркими, пугающими, нечеловеческими. Тонкие морозные узоры проступили на лице, на руках — замысловатые, древние линии, красивые и чужие одновременно. И в голове наконец-то сложился пазл, так долго игнорируемый.

— Скажи мне, дочь верховной богини любви, — голос звучал едко, но в нём сквозила такая боль, что сердце сжалось, — смогла бы ты полюбить такого монстра? — он развёл руками, демонстрируя синюю кожу и узоры. — Смогла бы смотреть на это каждый день и не содрогаться? Смогла бы… делить ложе с йотуном?

Я смотрела на него — на синюю кожу, красные глаза, на всё, чем он так яростно ненавидел себя. Как же я была слепа всё это время…

— Но ты не…

— Довольно! — рявкнул он, и иллюзия рассеялась мгновенно, возвращая привычный облик одним резким движением, тем самым не дав мне договорить. — Так или иначе, факт остаётся фактом. Я получил всё — трон, власть, уважение, которого заслуживал всегда. И тебя. — Локи сделал паузу, перейдя на приказной тон. — И даже если ты потребуешь снять узы, даже если будешь умолять на коленях — я не соглашусь на это. Поэтому, чтобы выжить, тебе придётся остаться в Асгарде. Рядом со мной. Навсегда.

Мой взгляд метался по его в отчаянной попытке узреть там хоть каплю рациональности или совести, но там всё было глухо. В конечном итоге, он получил всё, чего хотел, но так ничего не и понял.

— Вот как? — возразила я со сталью в голосе, утирая последние слёзы, которых он не заслужил. — Тогда такая жизнь мне не нужна — в мире, где трон занят узурпатором. Где правят только ложь и эгоизм.

— Тогда ты умрёшь, — ответил Локи, и впервые за весь разговор в этом было что-то живое и даже отчаявшееся.

Наши взгляды встретились — и я наконец-то разглядела за этой непробиваемой маской надменности его настоящего — по-настоящему испуганного тем, что я выберу умереть, чем жить в его золотой клетке.

— Так тому и быть, — слова сорвались с губ достаточно легко. Я развернулась к выходу, заставляя себя двигаться медленно, с достоинством. Спина прямая, подбородок высоко поднят, как учила Флоренс на бесчисленных светских приёмах. Ни слабости, ни слёз, ни оглядки назад. Ни-че-го.

— Знаешь, что самое ужасное в этой ситуации? — остановилась у массивных дверей, положив руку на холодные золотые ручки. — Ты получил всё, что так отчаянно желал, но даже не допустил мысли о том, что это никому не нужно. Даже тебе самому.

Тессеракт вспыхнул внутри в ответ на зов, — и вот, я уже стою в центре гостиной особняка Бринов, а мир вокруг кажется каким-то нереально ярким после приглушённого золота Асгарда. Солнечный свет лился через панорамные окна, за которыми блестел идеально подстриженный газон, где-то тикали часы, пахло свежим кофе и земной выпечкой.

— …говорю тебе, Флоренс, это ненормально! Целый месяц без единого слова! — голос Августа донёсся из соседней комнаты, напряжённый и обеспокоенный.

— Она предупреждала, что может задержаться, — ответила матушка, но я слышала тревогу в её обычно невозмутимом тоне.

Месяц. Несколько дней в Асгарде обернулись месяцем здесь. Я прикрыла глаза, мысленно ругая себя за то, что не предупредила их точнее. Хотя как можно вообще подгадать этот самый срок? Я и не планировала оставаться там так долго…

— Алеста?!

Флоренс застыла в дверном проёме кабинета, бокал вина замер на полпути к губам. Лицо её на мгновение исказилось — облегчение, радость, гнев, всё и сразу.

— Господи, ты дома! — она поставила бокал на ближайшую поверхность и бросилась ко мне.

Август шаркающей походкой появился следом, и впервые за много лет я увидела его по-настоящему взволнованным — галстук ослаблен, волосы растрёпаны, будто он много раз проводил по ним рукой.

Флоренс обняла меня так крепко, что стало трудно дышать, и я вдохнула знакомый аромат её духов — Chanel N°5, дорогой, изысканный, такой земной после всего асгардского великолепия.

— Простите, — выдавила я, обнимая её в ответ. — Простите, я не думала, что так долго…

— Месяц, Алеста! — она отстранилась, держа меня за плечи. — Целый месяц! Мы видели новости про Лондон, про этих… пришельцев, про Тора, сражающегося посреди города, и мы не знали… — голос её дрогнул. — Мы не знали, в порядке ли ты.

— Время там течёт по-другому, — объяснила я слабо. — Для меня прошло всего несколько дней.

— Нас это не особо утешает, — проворчал Август, но подошёл и неловко обнял меня за плечи. Для него, всегда сдержанного, это было почти откровением.

Флоренс отстранилась, и её натренированный взгляд — тот самый, что мог оценить стоимость наряда за секунду на светском рауте — сразу выцепил детали. Красные, опухшие глаза. Бледность лица. Царапины на шее. Мятое асгардское платье.

— Милая, — голос стал мягче, обеспокоеннее, — что случилось? Ты выглядишь…

— Ужасно, — закончил отец весьма прямолинейно, но без осуждения. — Когда ты последний раз спала? А хорошо ли ела? Там в Асгарде вообще есть нормальная еда?

— Да-да, всё было прекрасно, — соврала я и попыталась улыбнуться. Получилось криво, фальшиво, совсем не похоже на всегда собранную Алесту Брин. И тут предательская слеза скатилась по щеке. Ещё одна. И ещё. — Всё хорошо, — быстро проговорила я, стирая их ладонью. — Правда… Просто устала. Очень устала.

Флоренс и Август переглянулись тем самым взглядом, полным искреннего непонимания как им следует поступить и что сказать.

— А этот? — спросил Август с пренебрежительной интонацией. — Этот щенок. Вы разобрались с теми… как вы их называли… узами?

Я замерла, отведя взгляд и кисло усмехнувшись. Интересно, что бы он сказал, узнав, что этот щенок теперь король?

— Это… — голос прервался, застрял где-то в горле вместе с комом. — Это уже не важно, папа. Мы оба получили то, что хотели, в конечном счёте. Он — трон Асгарда. Я — свободу от всего этого. Так что… — я развела руками, изображая безразличие, — всё хорошо. Не о чем волноваться.

Молчание затянулось. Флоренс смотрела на меня так, будто видела насквозь — через маску, через ложь, через всё.

— Милая, — она снова взяла меня за руки, — ты можешь нам довериться. Мы видим, что ты не в порядке.

Я взглянула на неё — полную материнского беспокойства, потом на отца, что никак не мог решить — рад он всем этим новостям или пора снова звонить во спецслужбы, чтобы они достали ему Локи из самого Асгарда для «разбора полётов». И как объяснить им? Что их дочь полюбила того их вынужденного «сожителя», а он выбрал свои амбиции?

— Я правда просто очень устала, — повторила я, и это была чистая правда. Такая усталость, что хотелось упасть прямо здесь и не вставать. — Можно я поднимусь к себе? Мне нужно… побыть одной. Пожалуйста.

Флоренс явно не хотела отпускать — я видела это в её глазах. Но она сжала мои руки ещё раз и кивнула:

— Конечно, дорогая. Иди, отдохни. А если захочешь поговорить… — она помедлила, — мы здесь. Мы всегда будем рядом, Алеста.

Кивнула, не доверяя голосу, и направилась к лестнице на негнущихся ногах. Поднималась медленно, держась за перила, чувствуя на себе обеспокоенные взгляды родителей, словно они были готовы ловить меня в случае падения.

Комната встретила знакомым уютом — белая кровать с горой декоративных подушек, туалетный столик, заваленный косметикой, панорамное окно с видом на сад и бассейн. Фотографии на стенах — жизнь и достижения Алесты Брин, разложенная по рамкам.

Я опустилась на край кровати и посмотрела на своё отражение в зеркале напротив — и как будто совсем незнакомая девушка смотрела в ответ. Растрёпанные светлые волосы, красные и опухшие глаза, царапины на шее там, где метка всё ещё зияла абсолютно пустым напоминаем о необратимости принятых решений… роскошное асгардское платье, нелепое в обстановке современной спальни.

Не раздеваясь и не даже не снимая туфель, легла на кровать и уставилась в потолок, где играли блики заходящего калифорнийского солнца. Теперь Локи — король Асгарда, а я — всё та же Алеста Брин. Теперь всё на «своих» местах… Осталось только привыкнуть жить дальше, делая вид, что это всё действительно правильно.