Вальс на лезвиях и оголённые нервы на клавишах (2/2)

— Я не думал, что вы будете мило перемывать мои косточки, — шипит он, отходит от неё, идёт куда-то в сторону спальни.

— Да господи… все тебе добра желают! — говорит она ему уже почти что в спину.

— Вот и оставьте в покое, раз желаете.

Что, блять?

— Да ради Бога.

Она вздыхает и разворачивается, начинает искать телефон, сумку, одежду, которую уже успела сменить...

— Ну что ты творишь? — он быстро оказывается рядом, сгребает руками, чуть ли не поднимая её. — Стой. Всё, хватит, сейчас просто отдышимся, успокоимся и нормально поговорим, если ты...

— Отпусти меня, блин!

— Да щас прям.

— Слушай, так может она права? — она выворачивается все-таки из его рук, но идёт уже в другую сторону — к нему, наоборот. — Может, ты и вправду распыляешься на кого-то ещё, что забываешь даже банальные вещи, типо проверки инвентаря? — делает издевательски вид, будто задумывается. — Ну, типо… на свою одногруппницу, например.

— Что? — Петя морщит лоб, смотрит так, словно сомневается в её душевном здравии. — Какую одногруппницу, ты вообще о чём?

Алина складывает руки на груди, воспоминания об увиденном утром давят на неё с новой силой.

— Уезжаешь куда-то вечером… я видела, как твоя… кто она? Староста?

Привезла тебе ноутбук во дворец! С чего бы это, где ты его оставил? Дома у неё? Ты с ней был?

— Господи, Алин… — в его глазах наконец-то понимание мелькает, и он выглядит… успокоившимся? — Ты вообще в кучу сейчас всё свалила.

Ей же вообще не до успокоения.

— Ну блин, я не знала, что у тебя тут такая насыщенная личная жизнь.

— Да какая личная жизнь? — его голос опять летит вверх, он пытается привлечь её к себе, но она не даётся. — Мы в общаге вчера собрались, там было дохрена людей, я уехал раньше, забыл ноут на зарядке. К тебе, между прочим, торопился. Она забрала его к себе, и просто предложила завести, так как ей так удобно было. И хорошо, иначе самому пришлось бы ехать забирать.

— Какая милая, какая заботливая! — вскидывает руками Алина и выпаливает резко то, что взволновало её больше всего. — Целоваться с тобой ей тоже было удобно? А тебе с ней?

— Чего? — хмурит брови Петя и чуть кривит рот, продолжает тем бесячим тоном свысока. — Послушай, если ты видела, как она передавала мне ноут, то ты точно так же и видела, что я с ней не целовался абсолютно. Ну, если ты, конечно, не страдаешь галлюцинациями.

— Ну она тебя целовала, какая разница? Ты вообще не против был!

— Да с чего ты это взяла? Целовала… да ага, прямо взасос, — он ведёт напряженной челюстью, уже срываясь на эмоции, повышая голос ощутимее. — Мне что, её надо было послать? Юль, спасибо что помогла, а теперь сходи нахуй, так что ли?

— Да не ори ты на меня, блять! — сейчас её упрёк видится уже намного более справедливым. — Иди на свою… помощницу ори. Можешь сам засосать её, она только рада будет. Мог бы и рассказать вообще всё сразу! Вопросов бы никаких не было!

Видимо, эти слова его задевают, и он тон не торопится снижать, а ещё и сам в довесок начинает нападать.

— Это ты мне говоришь? А кто Галлямову жопу прикрывал на национальных, и даже ни слова мне не написал? Напомнить, что тогда было?

— Ой, не надо, помню прекрасно — ты решил, что я с ним трахалась, — фыркает Алина, и вдруг что-то внутри… сжимается будто, какая-то совершенно дурацкая мысль прокалывает тонкой иглой взвинченный мозг. — Так может, это типо приём такой? Может, ты сам так делаешь, а пытаешься меня обвинить? Ты спал с ней?

— Боже, да что ты несёшь вообще? Психологов в рилсах пересмотрела? — она неверяще смотрит на него, потом быстро разворачивается и сама идет, не зная куда, толком. Гуменник же не отстаёт, и опять — то ли объятья, то ли манипуляция, она уже сама запуталась, чувствуя, впрочем, что подступает уже самая настоящая истерика. Он считывает её, пытается теперь уже успокоить. — Алин, ну подожди, ну боже… Алина. Я разве предавал твое доверие? Нет, нет! Всё вообще не так совсем.

— Да пошёл ты, научись разговаривать нормально! — она уворачивается из его рук, уходит подальше, дышит глубоко, уговаривая себя не срываться.

Не злиться, не падать в этот омут, не…

— Алина, ну послушай! Алина, блять…

***

Дурацкая, совершенно высосанная из пальца, по его мнению, ссора, не гаснет, а только сильнее закручивается.

Петя чувствует, что начинает злиться уже по-настоящему, но понимает, что если начнет ей серьёзно отвечать, то сорвётся уже на натуральную грубость. Просто всё случилось разом и будто не вовремя, а он так долго подавлял в себе все эмоции, что больше, кажется, места внутри не осталось совсем. И всё смешалось вместе в один горючий, алкогольный коктейль будто — проигрыш из-за собственного тупого проёба, лекции от тренеров, Алина и её внезапная ревность.

Нет, случись это в другой день, он бы даже обрадовался — девушка, которую он любит, его ревнует и не может даже удержать в себе этих эмоций. Ну, то есть, он ясно видит, как её плавит, но в моменте раздражает, что она так думает про него, и вообще… поцелуй, блин, в щёку? А если он ей припомнит обжимания со всей сборной и всё такое?

Поэтому чуть погодя Петя просто пытается напустить на себя невозмутимый вид и не обращать на неё лишнего внимания. Переодевается, садится на край кровати, чуть откинувшись на локтях, пытается воззвать её к голосу разума, в конце концов.

— Ты чего кричишь? — вкрадчиво спрашивает он. — Чего добиваешься? Никакой трагедии не случилось. Да, грёбанное лезвие треснуло, но сколько их трескается на тренировках? Я живой, все нормально. И причем здесь слова Дайнеко? Она что, сказала тебе: «не трахай моего спортсмена»?

Насмешливо выгибает бровь — потому что отчего-то раздражать её дальше ему отчаянно не перестаёт хотеться. Тот самый конченный азарт, потому что, видимо, внутри накопилось столько, что уже не удержаться.

— Да что ты несёшь вообще? — Загитова подходит ближе, явно взбешённая и его интонациями, и его такой нарочито небрежной позой. — Конечно, она ничего такого не говорила!

— Нет? — деланно-недоумевающим тоном спрашивает он, закидывая уже ноги и пододвигаясь выше. — Ну так что тогда так переживать. Бери и трахай. Но только не мой мозг, Алиночка.

Растянуться на кровати взвинченному и напряжённому телу оказывается очень даже приятно. Настолько, что он даже и не замечает её рядом — а только медленно тянется, зажмурив глаза.

И поэтому успевает только коротко охуеть, обнаруживая себя с запрокинутой головой и тяжестью её тела на собственных бёдрах. Алина оказалась быстрой, точно кошка — сидит теперь сверху, сжимает его ногами, рукой держит его за шею, зажимая кадык пальцами. Не сильно, но достаточно для того, чтобы он успел потеряться и совершенно не успел сделать достаточный вдох.

Она сверлит его взглядом, при этом реакция его тела на то, что она так наваливается на него, оказывается однозначной — у него уже стоит, а адреналиновый всплеск лишь усиливает ощущения.

— Иногда стоит просто помолчать и начать уже воспринимать меня всерьёз, правда? — тихо шипит она.

Петя окидывает её коротким взглядом, не без тихого восторга, впрочем. Раскрывает губы, жадно глотая кислород.

— Загитова, ты совсем уже? — хрипит он, пытаясь напустить на себя вид повнушительнее даже в таком положении. — Смотри, мне ведь вырваться ничего не стоит. Уверена, что выдержишь то, во что сама ввязываешься?

Сам тем временем скользит ей ладонями по бедру, но она сильно шлёпает его по руке.

Так-так.

— Я не разрешала себя трогать.

— О, выпустила коготки? Хочешь поиграть? — сдавленно спрашивает он, растягивая губы в кривой ухмылке, нетерпеливо подаваясь к ней бёдрами. — Смотри сама только не поранься, кошечка.

— Тебе серьёзно сейчас весело?

В её глазах — огненная смесь из ярости пополам с возбуждением. А он и сам не понимает, почему так несёт его — ну всё ведь, Алина показала свои настоящие чувства, даже те, что сама не хотела, он это точно теперь понимает. Но остановиться её доводить не может совершенно.

— От твоих тупых предположений насчёт того, что я трахаюсь с одногруппницей? Да, мне очень весело, Алиночка.

В её лице будто что-то меняется на мгновение, и ему даже становится досадно от того, что он так сказал ей, но она вдруг улыбается и оглаживает его скулу прохладной ладонью. Это… запрещённый прием, мать её, он сразу замирает — она нежная такая, приятная. Наклоняется к нему, Петю завораживает её такой тягучий, бездонный взгляд тёмных глаз, она касается вдруг мягкими губами его щеки, коротко — губ.

Он судорожно выдыхает, пытается поймать её поцелуй в ответ, но у него не получается. И даже злой накал начинает стремительно отступать.

Зря, конечно.

Потому что через мгновение эту же самую его скулу обжигает пощёчина — а он даже замирает в моменте, жмурится лишь инстинктивно, потрясённый, забывает опять вдохнуть и лишь открывает рот, как оглушённая рыба.

Она… что сделала?

— Не смей так со мной разговаривать!— следом отрезвляет опять вернувшийся к ней взгляд разозлённой ведьмы и истеричный надрыв в голосе. — Я тебе сколько раз уже это говорила? Ты, блять, в упор не слышишь меня. Так понятнее?

Да, перегнул, но хера с два он это сейчас признает. Щёку чуть жжёт, но боли он толком и не чувствует — скорее в груди поднимается какая-то совершенно доселе невиданная волна возбуждения и желания обладать, и эти её слова, и несдержанность — как с ноги по спусковому крючку, буквально.

Сгрести её и подмять под себя ничего ему не стоит, она хоть и сопротивляется, но не вырывается, а сдавленно шипит лишь, когда он крепко сжимает её запястья.

— Прости, вредная кошка, — хрипло шепчет он ей, прижимаясь к ней сзади. — Но ты вздумала распускать руки, а я совсем, нахуй, сейчас не в настроении.

Его широкая футболка, которую она надела, сползает с шеи, и обнаженная матовая кожа сразу притягивает — впивается в неё, прикусывая зубами. Алина вздрагивает, задушенно всхлипнув, прижимается упругой задницей прямо к стояку, и, очевидно, чувствует это, посылает ему через плечо какой-то совершенно блядский, просящий почти что взгляд влажных блестящих глаз, и последние крупицы его самообладания растворяются в нём.

— Ты действительно… идиотка, если всерьёз думаешь, что у меня есть что-то с кем-то ещё. Видишь, блять, что ты со мной творишь? Иногда мне кажется, что я вообще никого никогда больше трахать не смогу, так крепко ты меня держишь, чёрт!

Собственный голос звучит низко, срывается в какое-то хриплое рычание уже почти что. Её зрачки даже будто расширяются от охуения — что же, это, видимо, единственное признание, на которое он способен.

Но она сразу же перестаёт вырваться, лишь прижимается ещё ближе к нему в какой-то… покорности?

Вот же сука.

И он срывается. Пара резких движений руками: вниз, до хрупких колен — её лосины прямо вместе с бельём, дрожащими пальцами — до тонкого взвизга резко расстёгиваемой собственной ширинки. В нем нет ни нежности сейчас, ни заботы — лишь отчаяние желание забыть этот день и выбить всю дурь, (из Алины? или из себя всё-таки?), отлететь до онемения, белых кругов перед глазами и раскалённого воздуха в лёгких, состоящего лишь из её запаха.

Так, чтобы перед глазами остался только красивый изгиб хрупкой спины, а в ушах — тонкие всхлипывающие стоны.

И плевать, что от такой резкости бок, на который он приложился о лёд, начинает паскудно ныть, и плевать, что в груди дыра разворачивается какая-то непонятная совершенно. Он заполняет себя ею, глотает почти что жадными, большими глотками, словно пьёт воду пострадавший от обезвоживания.

Ему уже абсолютно на всё плевать, он будто так и не знает ничего по-прежнему ни о жизни, ни о любви, ни о том, как исправить всё. Ни о теле собственном, так подводящем его на льду, но не подводящем совсем вот здесь вот, с ней. Ничего, блять, не знает.

Но в этот вечер он трахает Загитову так, что у них у обоих уже чуть ли не трещат кости.

***

Тишина, стелющаяся по его спальне, удивительно густая и завораживающая. Отчаянно контрастирует с тем, что ещё недавно совсем здесь происходило.

Когда уходит болезненный и бьющий во вискам адреналин, остаётся только нежность на кончиках пальцев. Такая, что даже дыхание стынет в груди. Её ладонь невесомо касается его скулы, оглаживает лицо, распахнутые искусанные губы — он машинально ловит пальцы поцелуем. Её тихий смешок — как что-то очень светлое и тёплое среди полумрака комнаты.

И почему-то это выносит не меньше, чем то, когда она сжимала его шею и пылала яростью.

— Н-нет, только не так… — шепчет он хрипло, почти устало. — Не касайся так, будто бы ты… это всё слишком.

Замолкает, выдыхает рвано. Сам, вопреки словам, продолжает искать эту ласковую руку.

Эти прикосновения, которые будто трещины в душе заглаживают.

Они бы и равнодушный металл заставили сплавиться обратно, он в этом почти не сомневается.

Закрывает глаза, прячется от выворачивающего душу взгляда напротив.

Слишком много всего произошло. Слишком устал. Слишком искренне. Слишком по-настоящему. Слишком… рано?

Слово «люблю» царапает рот изнутри, сушит горло практически до саднящей боли. Так, что он судорожно сглатывает вязкую слюну, словно загоняя его обратно, поближе к глупому сердцу. Вздрагивает, когда она ложится на грудь, чувствуя словно, где больше всего болит. Сам прижимает её ближе, пропускает пальцы через волосы, которые даже чуть спутанными после всех их телодвижений кажутся шёлковыми наощупь.

— Все пройдёт, — её горячий шепот в ключицу сменяется прикосновением мягких губ. — Хочешь, я буду гладить тебя по спине, пока ты не уснёшь?

Чуть дёргает уголком губ, не зная даже, видит она это или нет. Первый порыв — взбрыкнуть и протянуть что-нибудь язвительное, что он, мальчик, что ли?

Но вслух говорит тихое:

— Хочу.

***

Спать, впрочем, не получается. Алина уже сама не понимает, как они от обсуждений отвлечённых тем, типо концепции музыки для шоу и вообще в целом музыки, оказываются уже возле его фортепиано. Она просит его сыграть что-нибудь, душный Гуменник пеняет на то, что они и так уже устроили соседям звуковой перфоманс и ухмыляется, предполагая то, что они всё-таки вызовут им психушку, если они ещё музицированием сейчас займутся.

— Ну не заставляй меня вставать на колени перед тобой и умолять, — дразнит его Алина, а он, собственно, выглядит скорее смущённым, чем гордым. Ищет что-то в тетрадях, перебирает распечатки, лежащие на пианино. Она тянет время, позволяя ему собраться. — Хотя я могу, ты же знаешь. И вообще, ты же говорил, что тут хорошие стены — сам устраиваешь им живые концерты.

Петя тихонько фыркает и посылает ей ехидный взгляд, но находит, видимо, что-то нужное наконец, и она заинтересованно следит, как меняется выражение его лица, пока он скользит прищуренными глазами по нотным строчкам. Вздыхает тяжело и садится, наконец, за фортепиано.

Алина устраивается рядом в лучших традициях каких-то подсмотренных сцен из любовных фильмов, и ей уже всё очень нравится — хотя он только пробует пальцами клавиши, как будто бы лезвиями лёд перед раскаткой.

— Грустенькая она, но в своё время меня так часто заставляли это репетировать, что я до сих пор помню, если честно, — приподнимает уголок губ он, но его тон звучит чуть предупреждающе, и Алина пожимает плечами, как бы соглашаясь. — Это по стихотворению Эдгара По.

Ну, грустно и грустно, что с такого? Чаще всего, когда грустно — особенно красиво.

Ей ощущались его руки всегда слегка грубоватыми, но вот так вот, на клавишах — пальцы выглядят изящными и длинными.

И когда из-под них наконец вырывается цельная музыка, она замирает.

Тревога и нетерпение одновременно копятся где-то внутри, и то, что он начинает вдруг негромко петь, выглядит настолько органичным и уместным, что она даже и не удивляется.

Это было когда-то, в далекой стране,

Где у берега спят корабли.

Там я девочку знал (это было давно),

И я звал ее Аннабель-Ли.

Я жил ею одной, и она — только мной,

И, играя, мы вместе росли.

Петя, конечно, не солист Мьюз, но его чуть изменившийся голос завораживает. Она не может, да и не хочет оценивать вокальные данные, но это действительно производит очень хорошее впечатление, он спокоен, собран, и выглядит так, словно чётко знает то, что он талантлив. Без придыханий и переигрываний, но с нужной минорной тональностью рассказывает ей историю.

Были оба мы дети, — в далекой стране,

Где у берега спят корабли, —

Но любили мы так, как никто никогда,

Как большие любить не могли.

Только — ангелы рая за эту любовь

Рассердились на Аннабель-Ли.

Резкий низкий проигрыш от неожиданности словно ударяет в солнечное сплетение, как и его изменившееся лицо — он хмурит брови, и даже рот чуть кривит, словно и мелодия, и слова доставляют ему физическую боль.

Оттого и случилось — в той дальней стране,

Где у берега спят корабли, —

С моря ветер холодный дохнул из-за туч

И убил мою Аннабель-Ли.

И родные блестящей толпой собрались

И ее от меня унесли.

Чтобы в темном гробу схоронить навсегда

В глубине той далекой земли.

Видно, мало в раю знали счастья, что рай

Позавидовал детям земли:

Это ведомо всем в том далеком краю,

Где у берега спят корабли.

Почему черный ветер дохнул из-за туч

И убил мою Аннабель-Ли.

Алине чудится, что ледяные пальцы сжимают крепким хватом что-то внутри, почему-то становится неудобно сидеть на твердом стуле, и она начинает ёрзать нетерпеливо. Музыка и его голос так близко, они проникают словно куда-то под кожу мелким стеклянным песком, который нельзя достать или выцарапть, но мучений он приносит достаточно. Петино лицо тем временем чуть разглаживается в тон опять изменяющимся под его пальцами переливам мелодии, но скорбная складка у рта всё ещё царапает оголенные нервы.

Но любили мы так, как никто из людей,

Как большие любить не могли —

Хоть мудрей нас, но так не могли;

И не властны ни ангелы райских полей

И ни демоны в недрах земли

Разрубить эту нить меж душою моей

И душой моей Аннабель-Ли.

Он поднимает ресницы, и они пересекаются взглядами, и ей вдруг кажется, что вот он — абсолютно вывернутый наизнанку перед ней, такой, какой есть. Его глаза кажутся потемневшими при плохом искусственном освещении — зелень отдаёт равнодушной морской глубиной, водорослями, трясиной, которая безжалостно затянула бы к себе и не отпустила никогда больше…

И она тоже ощущает себя перед сейчас даже больше, чем обнажённой, как будто бы без кожи уже. Потому что слёзы, которые бесстыдно стекают уже почти что горячим потоком по её щекам словно жгут по живому, въедаются солью. Выжигают не сердце его имя.

Мне луна с вышины шлет лучистые сны

Про меня и про Аннабель-Ли;

Каждый звездный алмаз — словно свет ее глаз,

Тихий взор моей Аннабель-Ли;

Если ж ночь и темна — снова я и она,

Я, и друг, и сестра, и невеста-жена,

Тихо спим под покровом земли —

Где у берега спят корабли.

Петя опускает голову, и последние низкие аккорды почти что добивают её. Она не видит выражения его лица из-за набившихся на него волос. Алина, пытаясь унять рыдания, думает, что это всё, это клиника, приехали. Да, история грустная, да, Петя безусловно талантлив и хорошо выучен, но у него, вообще-то, всегда дела обстояли хорошо с интерпретацией, отчего же её так размазало? Бред и сюр какой-то, так реветь из-за печальной песни, которую тебе спел парень, с которым вы ругались, трахались, а потом ржали над всякой фигнёй ещё буквально пару часов назад. Но в воздухе словно веет что-то такое, тревожное и пугающее. То, что она сама себе не может толком объяснить, но то, что не может перестать чувствовать.

Он мягко притягивает её к себе, она чувствует его поцелуи в волосах и бережные ладони на плечах.

— Треш какой-то, Гуменник, это вас в музыкалке такое заставляли петь? — говорит чуть в нос из-за слёз, пытается выровнять дыхание. — Бедные дети.

Петя смотрит так нежно, что ей даже становится неловко за то, что она так расклеилась.

— Ну а ты думала, почему музыканты такие повернутые… тяжелое детство с тяжелыми смыслами, — тихо говорит он и тут же почти широко ухмыляется. — Но, вообще, нет… это была инициатива одной там преподавательницы, просто так вышло. А я случайно попал под поток небывалого вдохновения, видимо.

— Ты это специально, да? Чтобы я больше тебя не просила ничего сыграть?

— Тц-ц, Загитова, — Петя мягко треплет её по щеке, вытирая слёзы. — Ну, хочешь, сыграю тебе для контраста Кузнечика? Очень жизнеутверждающее произведение.

Алина смеётся тут же — тем самым низким грудным смехом, какой бывает после плача.

— Да Кузнечика и я тебе сыграю.

— Ого! — он садит её на колени перед фортепиано, пока Алина пробует тонким пальцем пару клавиш. — Я бы послушал в твоё исполнении.

До Кузнечика, впрочем, дело так и не доходит — но они вместе так сидят ещё какое-то время, Петя показывает ей аккорды, а она потом повторяет.

Но больше ей нравится, когда он накрывает своими пальцами её — ведёт, поясняя на ухо что-то низким приятным тоном, с таким сосредоточенным вниманием к ней, будто учить её простой игре на пианино это какое-то особенно важное для него дело.

Если и есть какой-то момент, в котором ей хотелось бы остаться, то… сейчас она определенно выбрала бы этот.

Как будто бы мир вокруг вообще перестал существовать.

Впрочем, и они для мира не существовали.