В Питере разговаривать об искусстве (2/2)

— Ну, кто сдох, тот лох, — тихо шепчет сама себе, усмехаясь.

Можно было бы посмеяться над гуменниковской забывчивостью, да только она сама таким грешила иногда. Мерный звук работающей стиралки успокаивает, а Алина, меняя геолокацию в приложении доставки, вдруг понимает, чем она займется сейчас. Спустя время и пару плейлистов из наушников, она лавирует из спальни между сушилкой с развешанным шмотьем на кухню — выключать простой суп, сваренный на скорую руку. Готовила она последний раз неиронично в прошлом году — ну, хорошо, что сейчас всего лишь начало февраля, а там уже не суть важны детали. Вышло, вроде, довольно сносно.

Таща из спальни снятое постельное белье (понятно, почему Гуменник решил свалить на диван — она тоже до трясучки не любила перестилать постель) и тихонько подпевая древнему рэпу, что начитывал ей в левое ухо из наушника один-там-исполнитель, Алина совершенно не замечает его появившуюся длинную тень, как и умиленный взгляд.

— Загитова, ты что это там тащишь? Саван, чтобы завернуть мое бренное тело? — она чертыхается от неожиданности, вздрогнув. — Ну ты подожди, я еще попробую выжить. Ты ведь обещала, что мы все наверстаем… — Петя давится тихим смехом, а она гасит в себе порыв в него чем-нибудь запустить.

Напугал, блин.

— Ты что-то распоясался совсем, Петечка, — она вытаскивает наушник и улыбается ему, оглядывая. Кажется, выглядит получше — рожа, во всяком случае, довольная. Она неловко скидывает белье на пол в ванную под его взглядом. Перестаралась она, всё-таки — в постель не надо было лезть, но куда уже теперь денешься. Никогда не сдавайся, позорься до конца — её кредо, в целом, по жизни. — Если я застелю кровать чистым, ты ляжешь туда? Ведь признай, что про телек, это отмазка.

— Признаю, отмазка, — соглашается он, подходит ближе, и явно видит сушилку. Кажется, теперь смущаться наступает его очередь. — Только не говори, что я опять забыл…

— Да… — томно выдыхает она.

— Господи, позорище…

— Я тоже забываю иногда…

— Ну ты-то — ладно, — приподнимает он бровь и говорит нарочито серьезно, хотя она видит, как плещется смех в его глазах. — От тебя можно вполне себе такое ожидать. А я адекватный.

Алина все-таки запускает в него мокрой футболкой с сушилки, от чего он почти что шипит, как потревоженный кот.

— Прости, солнышко, я не удержался, — прохрипевшись от смеха, Петя обнимает её сзади, обхватывая плечи двумя руками. У нее заходится сердце от ощущения его близости, и она чувствует мимолетный поцелуй на затылке. — Спасибо тебе.

— Тебе надо поесть, — она заводит его на кухню, почему-то волнуясь, хотя он ведь тоже готовил для нее.

— Ты еще и сама приготовила? — его голос звенит неприкрытым любопытством, а сам он все не может отлипнуть от нее — теребит ее волосы, дотрагивается до предплечий. Она чуть теряет равновесие, пытаясь одновременно и положить ему еду, не обжечь его и себя, и выскользнуть из его нетерпеливых ладоней. — Ты такая моя милая женушка... Ай, блин.

Она все-таки наступает ему на ногу — случайно, но нечего было мешать.

— Прижми уже зад, пожалуйста, — оборачивается, ухмыляясь. — Я ведь могу — и горячей поварёшкой, как уставшая мать семейства, ну ты понял. Так что не советую связываться со мной таким образом.

— Ты преувеличиваешь — ты очень заботливая, хотя да, по-варварски дерешься иногда, — он с интересом заглядывает в тарелку. — Но ты же понимаешь, что это все звучит, как вызов?

— Петечка, пожалуйста. Закрой рот уже и ешь.

— Загитова… — он тяжело вздыхает, уперев руки в подбородок. — У меня есть для тебя новость, которая повергнет тебя в шок.

Она невольно напрягается.

— Какая же?

— С закрытым ртом принимать пищу потенциально проблематично…

— Да боже, — жмурится она, не ожидая такую простую шутку. — Тебе пять лет?

— Почти. Вкусно, кстати, учитывая, что я мало что сейчас вообще чувствую, — он все-таки вооружается ложкой и приступает к еде, пока Алина чуть расслабляется от его вердикта. — Я, кстати, почти был уверен, что ты не умеешь готовить.

Она лишь закатывает глаза — расслабляться, явно, было ошибкой.

— Алин, а почему ты приехала? — спрашивает он все-таки чуть позже.

А она не знает, куда деться из-под его пытливого взгляда, но ведь легенду не только придумала, а даже воплотила ее в жизнь — действительно, работа в Питере, съемка, реклама...

— Я же по телефону тебе ещё сказала, — привычным нарочито беззаботно-высоковатым тоном торопится оправдываться Алина, но вдруг замирает, понимая, что с ним ей совсем не хочется такие штуки проворачивать. И поэтому медленно, будто борясь сама с собой, вдруг начинает говорить совсем другое. — Я… испугалась. Ты же ничего не объяснял нормально, только говорил, что все хорошо, но при этом, что вроде и серьезно все. А в комментах пишут… ой, что там не писали только, и что у тебя ребра сломаны, и вообще… — ее голос начинает предательски дрожать, а слова, как назло, плохо и коряво складываются в предложения. Вечная проблема, которая раздражает иногда до боли в затылке. — И вообще… просто не могла думать ни о чем. А ещё, знаешь, я болела редко — ну так, чтобы совсем лежать, но мне всегда было жутко одиноко. Нет, я конечно понимаю, ты не маленькая девочка, и… но, я подумала, что тебе тоже может быть одиноко, и, короче, просто купила билет, и все.

Он сжимает ее ладонь.

— Ты правильно подумала, — она решается поднять на него взгляд. В его глазах — что-то очень мягкое и бесконечно ласковое, как тогда, когда они засыпали вместе после прогулки с Масару. — Это эгоистично, но… останешься? Ляжешь просто в спальне, и все. Или где тебе удобнее, а я уйду в другую комнату.

— Да я вообще-то и не собиралась сваливать, — она вдруг широко ухмыляется. — Переночевать в трэп хате — как от такого отказаться?

— Ну такая она сейчас, пенсионерская, конечно, — поджимает губы он, и добавляет уже ехидно. — Но обещаю, как-нибудь устроим настоящий разврат…

— Ловлю на слове.

Они вместе смеются, убираясь на кухне. Петя включает ее песни из позорного плейлиста, Алина сначала возмущается, а потом дурачится, танцует под совершенно не танцевальный речитатив, вытирая посуду, от чего получается еще забавнее, а он опять смотрит так, будто… будто она не в старых трениках и с размазавшимся макияжем, а катается в шоу, безукоризненная и с иголочки.

Больше они не возвращаются ни к каким выворачивающим душу разговорам — а только лишь устраиваются со всем уютом на диване, чуть приглушая свет. Петя притаскивает альбом с Кандинским и другими основоположниками абстракционизма, как и обещал. Алина слушает его завороженно — он и вправду интересно рассказывает. Про ритм, про нюанс и контраст, про статику и динамику. Не душно, не путанно, еще и показывает мемы, над которыми они хихикают и включает музыку. А качественные репродукции картин, фотографии и зажженные Алиной свечи только усиливают впечатление.

— Знаешь, что у меня не выходит из головы? — произносит вдруг он, выбиваясь из рассказа, а Алина всматривается в его лицо — он выглядит увлеченным и воодушевленным, явно хочет рассказать что-то, что его искренне волнует. — Синестезия. Это, например, когда звуки могут восприниматься как цвета, а слова — как вкусы и всякое такое. Это все перекликается с теорией цвета Скрябина, это музыкант такой. Он и сам был синестетом. Впрочем, как и Кандинский. Так вот, Скрябин разработал систему, где назначил конкретные цвета разным нотам и музыкальным гармониям. Ну то есть, например, нота ”до” — красный цвет, нота ”ре” — желтый, и так далее... Короче, я думал тут, что было бы интересно попробовать это интерпретировать хореографией и вытащить на наш любимый лед.

— Короче, взять музыку твоего упомянутого, подобрать хореографию, добавить цвета… — она начинает собирать в кучу все то, что он сказал. — Куда? В костюм? Но цвет же должен меняться тогда, по идее. Тогда, световое сопровождение? Программа для шоу, получается?

— Ну типо да, для шоу. Как думаешь, это сильно заморочено, или может зайти?

Алина смотрит на лаконичные и чистые по цвету картины, задумчиво ведет пальцем по линиям, пятнам и направлениям. Воображение рисует нечто интригующее, хотя, может она предвзята — Петя так хорош собой, что его хоть во что наряди и что угодно заставь катать.

— Нет, я думаю, это очень необычно, но определенно интересно, — мягко улыбается она, видя его настолько заинтересованные глаза. — Но, наверное, нужно будет много что упрощать, чтобы людям понятно было. Ну и хорягу, конечно — нужен кто-то творческий, но опытный.

— Да есть там у нас, заряженные, — он смотрит на пляшущие от свечей блики на стенах.

— Ломанное что-то должно быть, вот тут, по сути, целые направления движений, — Алина задумчиво переворачивает разворот и прикладывает к нему. — И костюмчик разноцветный, да?

— Ага, — весело щурится он. — Обольем меня разными красками, да и дело с концом.

— А как же твоя почти часовая лекция про законы композиции?

— Ну вот, говорю же, мне сложно с этой цветовой мутью, на самом деле. Я лучше на слух.

— Не прибедняйся, — она чуть ерошит его волосы. — А если серьезно, то если кому и под силу такое провернуть, так это тебе. Ты ведь… самый лучший.

— Всегда так говори, пожалуйста, — почти что мурчит он ей.

— Всегда нельзя, зазнаешься быстро.

— Тогда — иногда…

Вместо ответа Алина только увлекает его в объятья.

Под ночь ему становится хуже — болят легкие, температура опять поднимается, и сил ни на что не остается. Пьет лекарства — у какого-то, видимо, явный седативный эффект, потому что, переместившись на кровать, он быстро засыпает, и Алина рядом с ним не особо успевает принять удобную позу.

Петя, несмотря на свой внушительный рост и широкие плечи, кажется ей в такой свой момент уязвимости маленьким, каким-то непривычно хрупким. Он сжимает её сквозь лихорадочный сон — она с тревогой вслушивается в его рваное свистящее дыхание и чувствует, как взмокли его волосы и спина. Видимо, температура все-таки постепенно начинает спадать спустя время.

— Спи, спи-и-и, — мерно шепчет она ему чуть нараспев, как ребенку.

Обнимает в ответ, осторожно гладит плечи. Ей искренне хочется, чтобы ему передалось хоть чуть-чуть ее сил. И здоровья даже, и везения, чтобы поправился и пришел в себя как можно быстрее. Все ведь кругом говорят, что она везучая. Алина не знает точно, ей трудно оценить. Но ему бы точно не помешало немного везения, и она с радостью поделилась бы с ним, если это было бы возможным. Петя начинает вертеться и что-то бессвязно шепчет ей в толстовку, она пытается разобрать, но получается плохо.

— Что такое, милый? — переспрашивает тихо, не понимая до конца, проснулся он, или ему просто что-то снится.

— Я боюсь, что ты уйдешь, — еле слышно выдыхает он.

— Я… не уйду, — шепчет она, пытаясь сглотнуть непонятно откуда взявшийся комок в горле.

— Я боюсь, что ты вообще уйдешь. Я так привязался к тебе…

У Алины что-то сжимается внутри от таких его слов и от того, как он доверительно прижимается сейчас к ней. Захлестывает нежность — убрав влажные пряди, она целует его в висок, утыкается в него лбом.

— Я ведь здесь сейчас, мой хороший. Я с тобой… мы сейчас немного с тобой вот так, переместимся, — она осторожно меняет позу, чтобы лечь рядом.

Петя наказывал ей, чтобы она шла спать в другую комнату, но уходить от него ей не хочется совершенно. Он сворачивается на боку в позу эмбриона, и она его не тревожит — выключив бра, погружает комнату в темноту, снимает одежду, берет пушистый плед и устраивается за его спиной, обнимая. Он все ещё как печка, и ей, с вечно мерзнущими ногами и руками так даже легче. В его постели ей оказывается вдруг очень спокойно — немного лишь смущает живопись на противоположной стороне, потому что в темноте эти пятна начинают приобретать какие-то пугающие для нее черты. Она с детства не любила такое — воображение порой разыгрывалось не на шутку, и становилось жутковато. Алина прикрывает глаза, прижимается ещё ближе — понимает, что так становится намного спокойнее. Глупые страхи отступают, и спустя время она уже просто растворяется в умиротворяющем ощущении его близости.

Рисунки на стене, тени из окна и тревожные мысли ее больше не беспокоят.

пойми что мой свет —

это свет отражённый

свет отражённый

а сердце мое —

пустышка и льдышка

пустышка и льдышка (с)