Пророчество (1/2)

Мистер Гиббз вот уже около пяти минут объяснял Маргарет, почему книгу «50 оттенков серого» никогда и ни за что не введут в школьную программу по литературе, а Лили… Лили сидела, уперев подбородок в ладонь, и поражалась тому, насколько её одноклассница умудрялась быть громкой в своей пустоте — в той самой, что звучит, как пустой стакан, если по нему постучать ногтем: шум есть, смысла нет.

Она смотрела на Маргарет так, как смотрят на человека, который путает смелость с отсутствием фильтра. Лили вообще редко испытывала настоящее раздражение — чаще она скучала, иногда презирала, иногда улыбалась «для картинки». Но Маргарет умела выворачивать внутри странное: смесь стыда и злости, как если бы тебе навязали чужую глупость как коллективную ответственность.

Ладно, допустим, ты прочитала этот «шедевр». Допустим, тебе показалось, что ты выросла на целых десять лет, потому что в твоих руках оказался текст, от которого взрослые делают вид, будто они «не в курсе». Но зачем сообщать об этом учителю — и, главное, зачем настаивать, чтобы эта книга была прочитана каждым из присутствующих? Как будто просветление обязано случиться по расписанию, на пятом уроке, между диктантом и звонком.

Маргарет говорила не просто «я читала». Она говорила: «я знаю то, чего не знаете вы». Она требовала внимания, будто в этом и была литература — шокировать, а не понимать. И самое смешное: она даже не понимала, что мистер Гиббз сейчас злится не на книгу. Он злится на то, что его заставили реагировать публично, вытянули на свет не тему урока, а его личную границу.

На мгновение Лили показалось, что мистер Гиббз покраснел, но мысль о том, что это стеснение, сразу же ушла, когда он начал — почти как разъярённый бык — утверждать, что эта книга худшая из всех, что он читал за всю свою жизнь. Он говорил это так яростно, будто защищал не литературу, а личную честь.

Он ходил вдоль доски, мелом даже не пользовался — как будто ему сейчас не до темы урока, а до того, чтобы спасать класс от «культурной катастрофы». Пиджак на нём сидел чуть криво, рука периодически взлетала в воздух, как у дирижёра, который пытается удержать оркестр от фальши. И Лили вдруг подумала: вот почему он бесится. Потому что в их школе литература — единственное место, где он всё ещё чувствует себя настоящим. А Маргарет попыталась превратить это в стендап.

После его заявления в классе наступила полнейшая тишина. Даже те, кто залипал в экраны мобильных телефонов, оторвались — и с интересом посмотрели на учителя. Тишина была плотной, как хлопок, и в ней Маргарет, конечно же, не удержалась.

Её губы дрогнули заранее — как у человека, который уже наслаждается тем, что сейчас произойдёт.

— Так вы всё же её читали?

С первой парты послышался писклявый, противный, но радостный и ликующий голос Маргарет — и после него класс сорвало.

Смех прокатился волной: мальчики хохотали так, будто сейчас задохнутся от нехватки воздуха; кто-то ударил ладонью по столу, кто-то захрипел, схватившись за живот, как будто именно сейчас переживал лучшее событие недели. Девочки посползали со стульев и прикрывали лица тетрадями, словно это могло защитить их от собственной реакции. Даже те, кто обычно держал лицо, позволили себе этот «выпуск пара» — потому что когда взрослый человек теряет контроль, детям кажется, что мир чуть-чуть справедливее.

Лили не смеялась. Она только прищурилась и подумала, что Маргарет — это человек, который однажды попробует «подколоть» смерть и удивится, что та не оценила.

Мистер Гиббз застыл на секунду — ровно на одну, короткую, опасную. Ту самую, когда взрослый выбирает, быть ли ему педагогом или человеком.

— Молчать! Быстро! Сейчас я всех вас отправлю к дире…

Наверное, он хотел сказать «к директору», но сегодня явно был его день: фраза оборвалась, будто кто-то нажал на паузу.

И как по волшебству — или как по законам того мира, где слова иногда материализуются слишком буквально, — миссис Эйбрамсон собственной величественной персоной, плавной походкой, зашла в класс.

Кабинет литературы застыл.

Смех не «затих» — он просто умер. Без продолжения, без хвоста, будто у него отняли воздух. Тишина стала другой: не смешной, не напряжённой — дисциплинированной. Даже те, кто сидел на последних партах, выпрямили спины, показывая идеальную осанку так быстро, будто у каждого внутри был встроенный рычажок «превратиться в примерного ученика».

У миссис Эйбрамсон был талант появляться ровно тогда, когда в кабинете пахло нарушением. Она не повышала голос, не делала жестов — и всё равно пространство сразу начинало принадлежать ей.

— Не стоит. Я уже здесь… — почти шепотом произнесла женщина.

Её голос был тихим, но от него хотелось не смеяться, а подчиняться. И в этом был самый неприятный эффект: ты слушаешь не потому, что боишься наказания, а потому, что тебя почему-то «настраивают» на послушание одной интонацией.

Подзывая кого-то со стороны двери, она обратилась к классу:

— Я хотела вам представить двух новых учеников этого класса: Вивьен и Мартин МакКарти.

Два имени упали в класс, как два камня, и сразу поменяли движение воздуха.

В класс вошли те двое незнакомцев, что привлекли внимание Лилианы ещё в коридоре. И тут по коже прошёлся неприятный холодок — не от сквозняка. От памяти.

Перед глазами брюнетки, как короткий кадр, вспыхнули те самые глаза Мартина: ярко-жёлтые… а потом — потухшие, почти чёрные. Лили поймала себя на том, что пальцы на секунду сжали ручку сильнее. Не от страха. От злости на себя: она ненавидела, когда что-то выбивает её из равновесия в общественном месте.

Сейчас его взгляд был спокойным и, как назло, совершенно обычным: светлый, ровный, будто бы Лили действительно «что-то померещилось». Издалека было не разобрать оттенок, но она могла сказать точно — они светлые. Не те, которые она видела. И это было хуже, чем если бы всё подтвердилось.

— Вивьен и Мартин немного старше вас, но попали именно в ваш класс, потому что они часто переезжают, — добавила миссис Эйбрамсон.

Сложив руки на груди, директриса посмотрела на каждого ученика. Всех она знала с первых классов, поэтому понимала: новеньким в этом классе придётся очень несладко. Не потому что здесь злые — потому что здесь всё чувствуют. Здесь умеют нюхать слабость, как собаки: тихо, точно, без объяснений.

И именно поэтому Вивьен не стала ждать, пока её «бережно» представят.

— Думаю, не стоит вдаваться в подробности нашей истории. Обойдёмся без прелюдий.

Немного жёсткий, но всё же переливающийся голос блондинки перебил миссис Эйбрамсон. И в этом было столько чужой уверенности, что часть класса на секунду растерялась: так с директрисой не разговаривают. Так разговаривают люди, которые не боятся последствий — или люди, которые слишком хорошо знают, что последствия их не касаются.

Миссис Эйбрамсон даже не изменилась в лице. Только взгляд стал чуть холоднее — настолько, что это заметила Лили.

А Вивьен, будто почувствовав ровно то, что хотела почувствовать, проигнорировала этот холод и пошла к последней парте — туда, где сидел недавно прибывший новичок, забитый мальчуган.

Она шла так, будто выбирала не место, а позицию: чтобы видеть всех, чтобы контролировать выход. И, что хуже, она делала это без суеты — как будто уже много раз заходила в новые классы, новые комнаты, новые жизни.

— Вив, успокойся, — тихо бросил Мартин.

Он ткнул сестру в спину мягко, не грубо — скорее «напомнил о правилах игры». И виновато посмотрел на женщину, извиняясь за поведение родственницы так аккуратно, как будто привык извиняться за неё всю жизнь.

Но при этом его лицо оставалось слишком спокойным для человека, который действительно «виноват». У него не было подростковой неловкости. Не было суеты. Он просто делал то, что нужно, чтобы картинка выглядела правильно.

И это раздражало Лили почти физически.

Спустя пару секунд миссис Эйбрамсон покинула кабинет литературы. Дверь закрылась мягко, но ощущение её присутствия осталось — как запах строгих духов в коридоре после того, как человек уже прошёл мимо.

Мистер Гиббз кашлянул, будто пытаясь вернуть себе урок, но урок уже слегка «съехал». Класс продолжал смотреть не на доску. Класс смотрел на новеньких.

Лили оглядела кабинет и поняла, что единственное свободное место, оставшееся после этой маленькой перестановки судьбы, было возле неё самой.

Она привыкла сидеть одна. Литература всегда была её любимым предметом, поэтому на ней она предпочитала слушать учителя, а не отвлекаться на всяких…

— О, ну конечно, — почти беззвучно сказала она самой себе, когда увидела, как Мартин направился к её парте.

Эмили и Дэнни сидели на второй парте среднего ряда и с интересом смотрели на происходящее, как будто это был новый сериал: «Лилиана и проблема, которая сама к ней пришла». Дэнни даже чуть приподняла брови — любимое выражение лица «ну всё, сейчас будет».

Мартин остановился рядом. Он не торопился. Не оглядывался по сторонам, как делают люди, которые боятся чужих взглядов. Он вёл себя так, будто взгляды — это его естественная среда.

— Я сяду? — спросил блондин, слегка прищурив глаза и чуть отодвинув стул.

Лили упрямо смотрела на доску, делая вид, что не замечает его. Пусть стоит. Пусть почувствует, каково это — когда тебя не выбирают автоматически только потому, что ты красивый.

Молчание, которое она устроила, длилось ровно столько, сколько ей позволила гордость, и на секунду больше — чтобы показать: «я выбираю, когда отвечать».

— Кхм… Прости, возможно, я тебя отвлекаю, но всё же не могла бы ты мне ответить? — более настойчиво спросил Мартин.

Лилиана всё ещё хотела продолжить игнорировать его — но сама не поняла, как повернула голову.

— Думаю, если я скажу «нет» — это тебя не остановит.

И вот тогда она увидела его глаза ближе.

Ярко-зелёные. Не просто зелёные — слишком чистые, слишком «живые», как будто зелень в них была не цветом, а температурой. Как будто он смотрит не глазами, а чем-то, что внутри глаз.

И ещё: когда Лили посмотрела на него, его зрачки расширились почти вдвое. Быстро. Чуть слишком быстро для обычного удивления.

«Он что, под чем-то?» — холодно и почти смешно мелькнуло у неё. Слишком смешно, чтобы быть правдой. И слишком неприятно, чтобы быть просто «реакцией на свет».

— Ты права, — сказал он, будто услышал её мысль и решил не уточнять, какую именно.

Улыбнувшись уголками губ, МакКарти сел за парту — и этим движением привлёк внимание почти всех учениц. И ведь было на что смотреть: его грации мог позавидовать сам Аполлон. Он двигался плавно, будто знал, что на него смотрят, и не просто знал — рассчитывал на это.

Откинувшись на спинку стула, Мартин медленно повернул голову в сторону Лилианы, показывая всем свою шею — такую открытую, будто он намеренно провоцирует этот подростковый взгляд «туда».

Откуда-то послышались разочарованные вздохи — и с самой последней парты, со стороны Вивьен, громкое цоканье.

Это цоканье было не просто раздражением. Это было предупреждением. Как сигнал: «он опять делает это».

Сестра этого божества была недовольна тем, что её брат начинает «вплетаться» в класс с первой же минуты. Не «общаться» — именно вплетаться: мягко, незаметно, так, что потом не вытащишь.

Лилиана упорно глазела на доску и записывала всё, что писал учитель. Несмотря на то, что этот красавчик буквально «пилил» её взглядом, она делала вид, что это её не касается. Но слова мистера Гиббза пролетали мимо. Она не слышала их так, будто между ней и учителем кто-то поставил стекло.

Урок продолжался. Мел поскрипывал о доску, страницы шуршали, и всё это звучало как фон, как звук старого телевизора, пока в комнате происходит что-то важнее.

Лили поймала себя на том, что пишет автоматически, ровными строками, будто пытается удержать контроль хотя бы через почерк. Её тело покрылось мурашками от проницательного взгляда новенького. Ей безумно хотелось повернуться и сказать, чтобы он перестал на неё пялиться… но страх того, что она не сможет сказать ни слова — что голос не выйдет, что на неё посмотрят, что она вдруг станет не Лилианой, а просто девочкой, которая растерялась — заставил её продолжать переписывать всё, что появлялось на доске.

— Уилкинсон, я уверен в том, что ты сможешь ответить на этот вопрос, — голос мистера Гиббза прозвучал почти просительно.

Услышав свою фамилию, Лилиана вопросительно подняла брови. Она не поняла вопроса. Но взгляд учителя был таким… умоляющим. Он хотел, чтобы именно она вытащила урок обратно в нормальность. Не зря же у неё стоит «пятёрка». Ей самой было неприятно, насколько «роль отличницы» сейчас удобна взрослым.

— А? Повторите, пожалуйста, вопрос.

Виновато улыбнувшись, Лили отложила ручку. И услышала лёгкий смешок со стороны Мартина — тихий, короткий, как будто он отметил: «да, я влияю». И, кажется, ему это нравилось.

— Почему писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд назвал Гэтсби «великим»? — мистер Гиббз со вздохом выжидающе посмотрел на ученицу.

Лили поднялась ровно. Спокойно. Как поднимаются люди, которые привыкли быть правыми не только в ответах, но и в себе.

Она любила «Гэтсби» не потому, что там красиво написано, а потому, что там слишком много правды в одном слове. «Великий» — ирония, ловушка, приманка. Обёртка, в которую заворачивают пустую мечту, чтобы она выглядела как судьба.

— Великим своего героя Фицджеральд назвал потому, что таким образом автор хотел показать своё ироничное отношение к герою: с одной стороны, Гэтсби — человек явно незаурядный, с большими способностями и неукротимой жизненной энергией, но, с другой стороны, он растратил себя в погоне за ложными целями: богатством и ничтожной, испорченной женщиной.

Она говорила уверенно, будто это было не про Гэтсби, а про закон природы: если бежать за пустотой, пустота тебя и съест.

Учитель улыбнулся и слегка прихлопнул по столу, чиркнув что-то в журнале. Лили села обратно с довольной улыбкой — почти победной. Она вернула себе урок. Вернула себе воздух. На минуту.

И тут слова Мартина донеслись до неё эхом — тихо, слишком близко, так, что это уже было не «разговор», а вторжение.

— Очень неожиданно. По тебе не скажешь, что ты такая начитанная.

Кем-кем, а вот глупой её ещё никто не называл — даже намёком. Лили повернула голову медленно, как поворачивают нож: не спеша, чтобы человек успел понять, что сейчас будет больно.

— По тебе тоже не скажешь, что ты настолько глуп, — отрезала она. — Но ведь тебе пришлось остаться на второй год.

Эти слова она почти выплюнула — и на секунду ей стало легче. Потому что язвительность — это тоже контроль. Контроль через удар.

Мартин не обиделся. И это бесило ещё больше.

Его губы чуть дрогнули — не в улыбке, а в чём-то похожем на удовольствие от игры. И ровно в этот момент зазвенел звонок, сообщающий о перемене, — будто школа сама решила: «всё, достаточно».

Собрав вещи, Лили быстро, насколько позволяли каблуки, вышла из класса. Не оглядываясь. Не потому что «неинтересно». Потому что она слишком хорошо знала: если оглянуться — можно увидеть то, что не хочется признавать.

Коридор встретил её привычным шумом: шкафчики хлопали, кто-то кричал, кто-то обсуждал контрольную, кто-то — уже новеньких. Но в этом шуме Лили слышала другое: свои шаги. Громкие. Отрывистые. И с каждым шагом она пыталась стряхнуть из головы зелёный взгляд, эти расширившиеся зрачки, это ощущение, что рядом с ней сидит человек, который смотрит не на лицо, а внутрь.

И если в школе всё можно было назвать «драмой», «переездом», «новенькими», то в доме Лилианы всё называлось иначе.

Потому что там, где заканчиваются звонки и начинается тишина, вещи перестают быть «подростковыми».

Время уже близилось к обеду, солнце нещадно светило в окно, озаряя светом почти всю комнату. Обделён светом был лишь дальний угол спальни мисс Уилкинсон — там, где тень держалась, как единственная честная вещь.

Обняв ноги, согнутые в коленях и обхваченные руками, Джон Кэри сидел и смотрел в одну точку. Нервно покачивался — не потому, что боялся темноты, а потому что боялся света.

Тень в углу была его убежищем и унижением одновременно: безопасно — значит, ты заперт. Тихо — значит, ты слышишь собственные мысли слишком хорошо.

Выйти он не мог: если лучи солнца коснутся его кожи, ему крышка. И это было до смешного абсурдно — потому что вчера он умер, а сегодня боится солнца. Как сказка, в которую никто не верит, пока она не случится с ним.

Возможно, в этом и заключался прекрасный план Джеймса: оставить его здесь вот так — в надежде, что он рискнёт и выйдет прямо под смертельные лучи. Но… нет. Джон не так глуп.

Он подождёт до темноты. Потом пойдёт к Сесилии просить о кольце. Она понимает, что он им нужен. Понимает, что сила — это то, чего им не хватало.

Чёрт, да это почти круто: суперскорость, суперсила… Он одной левой может прихлопнуть любого, кто встанет у него на пути, вот только бы потерпеть. До темноты.

Но терпение кончилось раньше, чем наступила ночь.

— Джон, ты в отключке, что ли?

Голос разрезал комнату так внезапно, что Джон дёрнулся. Облокотившись о косяк двери, Сесилия стояла, сложив руки на груди, и смотрела на Кэри с тем выражением, где одновременно «ты идиот» и «я всё равно пришла».

— Эм… нет. Что ты тут делаешь?

Он встал, поправил кофту, будто одежда могла вернуть ему нормальность, и поморщил нос — скорее от мысли, что он снова “выпал” из реальности и пропустил момент, когда Остин-старшая поднялась по лестнице.

— Ты наказан? Или просто не додумался закрыть шторы? — Сесилия приподняла бровь. — Знаешь, это та штука, что спасает от солнца некоторых людей по утрам. А теперь и тебя.

Она подошла к окну и задёрнула шторы. Тень в комнате стала гуще. Безопаснее. Джон не заметил, как выдохнул — как будто до этого всё время держал воздух в лёгких.

— Признаюсь, сглупил. Только не говори, что пришла посмеяться.

Недовольный тем, что его «поймали» на глупости, он сел на кровать — но перед этим убедился, что свет не пробивается. От этого Сесилия закатила глаза: так делают люди, которые слишком много раз видели чужой страх и научились не жалеть его публично.

— Нет, что ты. Я подумала, тебе понадобится моя помощь. С амулетом от солнца.

Она положила сумку на стул и, достав небольшой свёрток, выложила на кровать перед ним несколько колбочек, трав и драгоценностей. Всё это выглядело так, будто она достала не вещи, а инструменты: аккуратно, без лишних движений, по привычке.

У Джона засияла улыбка: он знал, что Джеймс всё же не настолько кретин, чтобы не поговорить с Сесилией. Он знал, что кольцо будет. И это знание было сладким.

И ровно в тот момент, когда Сесилия поставила сумку на стул, у Джона почернели глаза. Вокруг них набухли венки, появились клыки — не театрально, не красиво, а резко, как аварийное включение голода.

Он почувствовал запах крови.

— Что у тебя в сумке? — голос стал ниже. Опаснее.

Он приподнялся, будто не он решал сейчас встать — а его тело, его инстинкт. Это было унизительно: ты ещё не успел привыкнуть к новому «я», а оно уже диктует тебе правила.

— Ох… да, совсем забыла. Угощайся. У меня в сумке лежит пакет со второй отрицательной.

Сесилия сказала это так буднично, будто речь шла о бутылке воды.