Часть 8 (1/2)
Я надел маску. Я ждал взрыва силы. Ждал ярости, которая зальет глаза красным и заставит меня рвать врагов голыми руками. Но ничего не произошло.
Вместо ярости пришла тишина. Абсолютная, ватная тишина. Мой разум, перегретый ужасом, болью и видом растерзанной сестры, просто выключился. Как пробки, выбитые скачком напряжения. Эмоции исчезли. Страх исчез. Любовь исчезла. Я стал слабым ручейком сознания, не в силах что-либо сделать.
- Вот так-то лучше, - пророкотал голос в моей голове. - Подвинься, мясо.
Я почувствовал, как меня грубо, пинком, вышвыривают с водительского сиденья собственного тела. Я оказался где-то на задворках черепной коробки, маленьким, безучастным наблюдателем, глядящим через мутное стекло глазниц.
Мое тело выпрямилось. Сутулость исчезла. Плечи расправились, позвоночник хрустнул, перестраиваясь. Зверь занял мое тело, подгоняя его под себя. Он медленно, с наслаждением покрутил головой. Хруст шейных позвонков прозвучал в тишине леса как выстрел. Хрусть. Хрусть. Он размял плечи, сжал и разжал кулаки, чувствуя силу мышц. Он дышал глубоко, втягивая носом морозный воздух, смешанный с запахом тлена из гаража.
Перед нами стоял Хозяин Леса. Козёл возвышался горой, а его рога царапали небо. От него исходила волна ужасающей энергии, которая заставляла людей падать на колени и молить о пощаде, а диких зверей - скулить. Но Росомаха не упал. Он лишь усмехнулся, глядя прямо в глаза чудовищу.
- Здарова, Иуда, - произнес мой рот. Голос был чужим - низким, скрежещущим, полным яда и старой злобы. - Полвека прошло, а ты всё так же воняешь дерьмом, старостью и лицемерием.
Козёл замер. Его прямоугольные зрачки сузились, фокусируясь на фигуре в картонной маске.
- Росомаха... - прогудел он. В его голосе не было радости, только глухое раздражение и, кажется, капля тревоги. - Ты всё-таки вылез. Я думал, ты сгниешь в том сундуке вместе со своей злобой.
- Я живучий, ты же знаешь, - фыркнул Зверь, делая вальяжный шаг вперед. - Ты убил моего прошлого носителя. Просто вырвал мужику сердце, пока я спал. Это предательство, хотя для тебя - вполне ожидаемо.
Зверь подошел к Хозяину Леса почти вплотную. Нагло. Без тени страха.
- Помнишь, как мы охотились? Пятьдесят лет назад. Ты загонял и отбирал желание сопротивляться, а я убивал. Мы были королями этой тайги. А потом тебе стало мало власти. Сначала набрал себе стаю низших зверей, я это стерпел, хотя и не хотел делить с ними добычу. А потом ты решил, что я - помеха. Запер меня в кусок сахара и бросил в темноту, где меня пожирал собственный разум.
Козёл смотрел на него сверху вниз.
- Ты был неконтролируемым зверем. Ты - чистый хаос. Моему лесу нужен порядок. Уходи, падальщик. Или я раздавлю твою новую оболочку так же, как и старую.
Зверь расхохотался. Громко, лающе, запрокидывая голову прямо перед мордой древнего духа.
- Раздавишь? Ты? - он смерил Козла презрительным взглядом, видя сквозь магическую иллюзию истинную суть. - Чем давить будешь, старик? Колесами своего кресла?
Зверь демонстративно напряг мышцы, чувствуя, как под молодой кожей перекатывается стальная, звериная мощь.
- Я вижу тебя насквозь. Твой сосуд гниет заживо. Ты - парализованный обрубок, который даже задницу себе подтереть не может без магии. Ты рассыпаешься в прах. А я... - он с силой ударил себя в грудь. - Я в теле подростка. Здесь кровь кипит, гормоны бурлят, как вулкан. Кости крепкие, мышцы быстрые. Я сейчас сильнее тебя. Я сильнее всей твоей блохастой свиты вместе взятой.
Он шагнул вплотную, нависая над Козлом, который вдруг показался меньше ростом.
- Я могу перегрызть тебе глотку прямо сейчас. И твоя флейта тебе не поможет - я помню все твои ноты. Я выучил их наизусть за пятьдесят лет тишины.
Хозяин Леса молчал. Ветер стих. Казалось, сам лес затаил дыхание. Козёл скорее всего понимал что в открытом бою, физически, этот бешеный демон в молодом теле разорвет его дряхлую оболочку.
- Чего ты хочешь? - наконец спросил Козёл.
- Твоей смерти, - честно ответил Зверь, оскалившись. - Я хочу сожрать твою душу. Но... не сегодня. Сегодня я просто голоден.
Он кивнул в сторону открытой двери гаража, откуда лился мертвенный свет.
- Отдай мне девчонку. Считай это процентами за полвека заточения.
- Она моя жертва.
- Была твоя, а стала моя, - перебил Зверь. - Ты уже выпил её страх и отчаянье. Отдай мне мясо. И я уйду. Не буду мешать тебе играть с твоим новым Зайчиком - очкариком.
Козёл медлил. Отдавать добычу было унизительно. Но драться сейчас было глупо.
- Забирай, - наконец, прогудел он, отворачиваясь. - Падаль к падали. Подавись ей.
- Вот и славно, - оскалился Зверь. - Я знал, что мы договоримся, рогатый.
Хозяин Леса шагнул назад, в тень деревьев, и растворился в ней, как туман. Но перед тем как исчезнуть, он бросил тяжелый взгляд на нас. Война была объявлена.
Зверь остался один перед открытой дверью гаража. Он хрустнул пальцами и глубоко вдохнул.
- Ну что ж... - прошептал он. - Сделка есть сделка. Первый раунд за нами.
Я, запертый в глубине сознания, наблюдал за этим словно из-за ширмы. Я не понимал: если он тут, стоит передо мной, почему же я не могу убить его прямо сейчас?
- Э нет, парень, - вдруг сказал Зверь, обращаясь не к лесу, а внутрь, ко мне. - Так не пойдет. Ты не будешь просто смотреть.
Я почувствовал, как его хватка на моем разуме ослабевает.
- Я люблю мясо, это правда, - прошелестел его голос, полный предвкушения. - Но больше всего я люблю мясо, пропитанное отчаянием. Свежим, горячим горем.
Он захихикал.
- Это твой десерт, Пашка. Наслаждайся.
И он ушел. Мгновенно апатия, защищавшая мой рассудок, лопнула, как мыльный пузырь. Реальность обрушилась на меня бетонной плитой.
Я стоял у гаража. Мои руки дрожали. Зубы выбивали дробь. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах. Я сделал шаг. Потом еще один. Ноги были ватными, но они несли меня внутрь.
Внутри пахло ржавчиной, старым машинным маслом и... сладковатым запахом разложения. Лампочка под потолком тускло мигала, отбрасывая дерганые тени. Посередине, на двух крюках, пробивших руки, свисающих с балки, висело... тело.
Я подошел ближе.
- Ксюша? - мой голос был похож на скрип пенопласта.
Это была она. И в то же время - не она. Её любимая куртка была изодрана в клочья. Белые колготки стали грязно-бурыми. Лица... лица почти не было. Те, кто издевались над ней, не знали жалости. Она висела, вытянув руки вверх, и её маленькие ножки в стоптанных сапожках не доставали до пола всего пару сантиметров.
Я упал на колени. Я не кричал. Я не мог кричать. Горло спазмировало, не пропуская воздух. Я пополз к ней.
- Сенька... - шептал я. - Сенечка, я пришел... Я нашел тебя... Пойдем домой... Мама ждет...
Я обхватил её ноги. Они были твердыми, как дерево. И холодными, как льдина на Северном полюсе. Я попытался снять её с крюков, что впились в её руки.
- Ну же... давай... сейчас... сейчас я тебя сниму... и мы пойдем... я шарф тебе дам... свой...
Я дернул её за ногу, пытаясь приподнять. Раздался сухой треск. Что-то оторвалось. Я посмотрел на свои руки. В них остался сапожок. Вместе с... Вместе с частью ноги. Только белая кость торчала из голенища.
Мой мозг отказывался это воспринимать.
- Сломалась... - пробормотал я, глядя на кость. - Ты сломалась, Сенька... Надо починить. Папа починит. Он все чинит.
Я посмотрел вверх, на то, что осталось от её лица. Пустые глазницы смотрели на меня с немым укором. Рот был открыт в беззвучном крике. И в этот момент я все понял. Её нет. Нет никакой Ксюши. Нет ”Сеньки”. Нет ”Моего Зайчика”. Есть только разлагающееся мясо, в котором копошились личинки. А душа... душу сожрали те твари на поляне. А остатки доел я сам своим бездействием.
- АААААААААААААА!!!
Крик вырвался из меня вместе с рвотой. Я выл, падая на колени, отказываясь воспринимать эту картину. Я бился головой о бетон, желая расколоть череп, чтобы выпустить эту боль. Я царапал лицо, раздирая кожу до крови. Я сходил с ума. Медленно и мучительно, кусок за куском. Все теплые воспоминания просто улетали, давая место этим картинкам ужаса.
А в голове, в уютном уголке моего погибающего разума, Зверь чавкал, наслаждаясь пиршеством.
«Вкусно... - шептал он. - Как же вкусно ты страдаешь... Ещё... Дай мне ещё... Какое же наслаждение!!!»
Я лежал на полу, свернувшись калачиком у ног мертвой сестры. Сил не было на то, чтобы плакать или биться головой. Да и нечем мне было плакать, слез уже не было. Мой взгляд упал на пол. В луже черной, запекшейся жижи белел клочок бумаги. Мятый, скомканный в шарик, грязный альбомный лист, каким-то чудом уцелевший в этом аду.
Я протянул руку. Пальцы коснулись размокшей бумаги. Развернув бумажку, отчаяние пришло с новой силой. Это был рисунок Ксюши, который она подарила мне на день рождения. Карандаши местами стерлись, бумага пропиталась сыростью, но я узнал эти каракули. Две фигурки. Одна большая, с хмурым лицом и смешными вихрами на голове - это я. И вторая - маленькая, в белой шапке с помпоном - Ксюша. Мы держались за руки. Крепко-крепко. А над нами светило кривое, желтое солнце с улыбкой. А снизу надпись: «Паша, я тебя очень люблю! С днем рождения!!!»
Я прижал этот грязный, пахнущий смертью листок к груди. Он был холодным, но мне казалось, что он греет.
- Сенька... - всхлипнул я. - Прости идиота, прости, пожалуйста, прости...
Я медленно поднялся. Я снял с себя свой рваный шарф, который я нашел на поляне и кое-как сшил. Серый, теплый, пахнущий домом. И бережно, стараясь не причинять ей еще большей боли, обмотал им то, что осталось от её шеи. Закрыл этот страшный оскал, пустые глазницы.
- Тебе нужнее, - прошептал я. - Тебе там холодно будет.
Рисунок я сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман, поближе к сердцу.
Я посмотрел на тело в последний раз.
- Я не оставлю тебя здесь, - сказал я. Мой голос был хриплым, как у старика. - Не оставлю этим тварям. Не оставлю в этой проклятой черной коробке.
Я нашел в углу гаража старый брезент, промасленный и жесткий. Бережно, как хрустальную вазу, я снял её с крюков. Она была легкой. Слишком легкой. Я завернул её в брезент, как в кокон. Как она любила заворачиваться в одеяло.
- Спи, Сенька. Спи, маленькая.