Ни минуту, ни месяц, а долго Очень долго, всю жизнь- Понимаешь? (1/2)

Звон колб, шипение котлов и резкие команды Снейпа наконец стихли. Урок зельеварения окончился, и толпа студентов хлынула в коридор. Драко, не слушая болтовню Блейза и Тео, прижался к холодной каменной стене, глаза пристально следили за дверью класса.

Вот она вышла. Грейнджер, с плотно прижатым к груди фолиантом «Сильнодействующие антидоты», что-то быстро говорила Поттеру и Уизли, затем они разделились и Гермиона пошла одна, как кстати в его сторону. Драко оттолкнулся от стены и двинулся наперерез, его движения были резкими, целенаправленными.

—Грейнджер, — его голос, холодный и властный, прозвучал у нее над ухом, прежде чем она успела среагировать.

Его пальцы впились в ее плечо, оттаскивая от изумленных друзей. Гермиона вскрикнула от неожиданности и боли.

—Малфой, отпусти! Что ты...

Но он уже тащил ее, не слушая протестов, в темную, глухую нишу между двумя массивными колоннами, скрывавшую их от любопытных глаз. Запах пыли, сырости и старого камня ударил в нос.

—Какого черта?! — вырвалось у Гермионы, когда он наконец разжал хватку. Она попыталась вырваться, но он блокировал выход своим телом.

Без лишних слов, движением быстрым и грубым, он рванул руку вперед и сорвал заколку.

—Ай! — Гермиона болезненно вскрикнула, когда заколка, выдернув несколько волос, оказалась в его руке. — Что ты делаешь, идиот?! Отдай!

Ярость, знакомая и горячая, плясала в его груди.

—Эта вещь, — прошипел он, и его голос был низким, хриплым от нахлынувших эмоций, — не принадлежит тебе. Ты не достойна ее носить.

Глаза Гермионы расширились от непонимания, а затем сузились от чистой, неподдельной ярости. Ее щеки запылали.

Нарцисса, что издевается надо мной?! Вот как я должна сейчас вылезти из этого дерьма?!

—Что? — ее голос стал опасным, тихим шипением. — Ты совсем чокнулся? Отдай мою заколку, Малфой. Сейчас же.

—Твою? — он истерически фыркнул, поднося украшение ближе к ее лицу, как будто это было уликой. — Это не может быть твоим. Это... это не для таких, как ты.

В ее взгляде что-то дрогнуло. Ярость никуда не делась, но к ней добавилось леденящее презрение, смешанное с оскорбленной гордостью. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост.

—Она действительно не моя в том смысле, что, — выдохнула она, и каждое слово было отточенным, как лезвие. — Это моей бабушки.

Драко замер. Слова ударили его, как пощечина. «Бабушки...» — эхо пронеслось в его голове. Не купленная в ”Прекрасных чарах Боржина и Беркса”, не подарок на день рождения... Реликвия.

—И если ты думаешь, — продолжила Гермиона, и ее рука молнией взметнулась вверх, — что имеешь хоть малейшее право судить, достойна ли я памяти своей собственной семьи...

Она не стала вырывать. Она просто с силой разжала его пальцы, один за другим, с холодной, яростной решимостью. Ее прикосновение обожгло его кожу. Заколка снова оказалась в ее руке. Она крепко сжала ее, словно защищая от осквернения.

—...то ты не просто идиот, Малфой. Ты — законченный, придурок. Не смей ко мне подходить.

Затем она резко развернулась, отбросив непослушные волосы, в которые теперь снова была вплетена заколка-пион, и вышла из ниши. Ее шаги отдавались эхом в коридоре, четкие и быстрые, пока не затихли вдали.

Выйдя следом за ней Драко обнаружил пустой тихий коридор, даже Тео с Блейзом ушили, у них сто процентов будет много вопросов.

—Блять…

***

Холодная формальность стала их новым, негласным договором. После того дня в нише между колоннами Драко и Гермиона не обменялись ни единым словом. Их взгляды, если и пересекались в коридорах или на общих уроках, немедленно скользили в сторону, будто наталкиваясь на невидимую ледяную стену. Даже необходимость координировать обязанности старост не могла заставить их говорить.

Общий стол в их уединенной гостиной стал местом для безмолвных переговоров. На нем, как на нейтральной территории, появлялись записки — четкие, лаконичные, лишенные обращения и подписи.

«Проф. Снейп требует списки нарушителей из библиотеки за прошлую неделю. К вечеру четверга. Копия лежит в ящике справа».

«Флитвик просит проверить запасы пергамента и чернил для практикумов. Отчет нужно сдать завтра до полудня. Я взяла второй этаж».

Их почерки контрастировали: ее — ровный, аккуратный, с четкими завитками; его — угловатый, стремительный, с легким наклоном. На этих клочках пергамента разворачивалась вся их скудная коммуникация.

Поэтому, когда утром восемнадцатого сентября Драко, выйдя из своей комнаты, увидел на столе новый листок с тем же знакомым, раздражающе правильным почерком, он ожидал очередного бюрократического предписания. Но содержание было иным.

«Сегодня ночью на нашу территорию придут скорее всего поздравлять меня с днём рождения. Убедись, что тебя не будет видно. Не выходи из комнаты после двенадцати. Грейнджер.»

Желание сорваться, сделать что-нибудь назло, было почти физическим. Он швырнул записку на стол. Она мягко приземлилась рядом с чернильницей. «Не выходи из своей комнаты». Унизительно. Как щенка, которого запирают, чтобы не пугал гостей .

Драко был изгнан в свою комнату. По ее слову. И самое мерзкое было то, что он понимал — она была права. Это было самое разумное, самое безопасное для их хрупкого, бумажного мира решение.

Но от этого осознания в груди не становилось легче. Там лишь холодно и тяжко оседало новое чувство — не ярость, не презрение, а гнетущее, унизительное осознание границ.

***

Тишина в общей гостиной для старост была нарушена лишь шелестом пергамента, скрипом пера и тихим бормотанием Гермионы, повторяющей про себя магические нумерологические формулы. Она сидела, склонившись над столом, в свете мягкого свечения лампы, полностью погруженная в расчеты. Мысль о дне рождения тревожила ее где-то на периферии сознания, но она отгоняла ее — у нее же была работа, а все эти глупости с поздравлениями, нервировали, она не любила их но точно знала, что навряд ли ее друзья нарушат традицию «поздравлять в 00:00, это обычай и приятно, хватит вредничать», лишь потому что она переехала в другую башню.

Внезапный, настойчивый стук в дверь заставил ее вздрогнуть и поставить кляксу. Девушка нахмурилась, раздраженно взглянула на часы. Пора.

Стук повторился, более веселый и нетерпеливый. Сдав вздох, она отложила перо и подошла к двери. Едва она повернула ручку, дверь буквально вырвало из ее рук, и внутрь бурным, шумным вихрем ворвалась компания.

«С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ГЕРМИОНА!»

Перед ней, сияя улыбками и перебивая друг друга, стояли Гарри, Рон, Джинни, Луна и Невилл. Их нарядность в такой час и в таком месте выглядела сюрреалистично. Гарри и Рон, явно неохотно, но подчинившись чьей-то воле, были в серых костюмах у Поттера была рубашка, а Уизли был в футболке. Невилл, краснея, стоял в костюме больше похожий на спортивный крой с подобной Рона футболкой. Луна, как всегда, парила в своем собственном измерении в легком сиреневом сарафане, поверх которого был накинут кардиган с цветами.

Но больше всех поражала Джинни. Она сияла, как маленькое солнце, в коротком черном платье-пиджаке. Именно она, казалось, была мотором этого вторжения в столь нарядном виде.

—Что вы… как вы… здесь нельзя! Ну вот я так и знала! — выпалила Гермиона, но ее протест утонул в общих возгласах.

—Мы знаем! — весело крикнула Джинни, обнимая ее. — Но твой день рождения! Мы не могли просто оставить тебя тут одну скучать над книгами.

—Мы принесли торт из кухни, и сливочного пива! — добавил Гарри, поднимая увесистую корзину.

—А я нашел волшебные бенгальские свечи, которые горят разными цветами и поют «с Днём рождения», — сказал Невилл, осторожно доставая что-то из кармана.

—У меня есть замечательная настоятельная игра, — мечтательно сказала Луна. —

Рон, тем временем, уже разливал сливочное пиво в найденные на полке стаканы.