1 – yesterday was the tornado warning, today is like the morning after (2/2)

Первый курс. Он, одиннадцатилетний, узнаёт, что за дверью с трехглавой собакой скрывается Философский камень, который находится в потенциальной опасности. Он бежит к Макгонагалл. Она отмахивается, как от назойливой мошки. Дамблдор в отъезде. В итоге – ловушка, безумное очертание лица Волдеморта на затылке учителя, едва ли не смерть. И награда – бонусные очки за «отвагу». Не защита. Не объяснение. Не попытка оградить, выяснить, пресечь возможность повторной опасности. Награда за выживание.

Второй курс. Совсем ещё молодые студенты каменеют. Дамблдора увольняют, он покорно уезжает. Никаких реальных мер, пока Гарри с Роном не лезут в самое пекло. Снова едва не гибнут. Снова – награда. Благодарность. И снова – на следующее лето, обратно, в чулан под лестницей. В место, где его и за человека не считали. «Защита матери», – говорили ему. Но разве нельзя было придумать хоть что-то, кроме этой добровольной тюрьмы?

Третий, четвертый курсы… Всё повторялось вновь и вновь. Опасность нарастала, Дамблдор оставался где-то на заднем плане, мудрый, всезнающий, но удивительно пассивный в момент прямого действия. А потом награждал Гарри за то, что тот, в очередной раз, не дал себя убить.

И слова Люциуса Малфоя о системе, о давлении на магическое ядро Хогвартса… Они были ядом. Но яд, попав на почву его собственных, горьких, невысказанных обид и наблюдений, распространялся парами.

– Гарри?

Голос прозвучал прямо у уха, заставив его вздрогнуть. Мир качнулся, вернулся в красно-золотые тона гостиной. Перед ним стояла Гермиона. Ее лицо было бледным, глаза, обычно такие умные и энергичные, сейчас казались огромными от беспокойства. Она смотрела на него так, будто он был хрустальной вазой, стоящей на краю стола.

– Ты… ты совсем здесь не присутствуешь, – сказала она, стараясь говорить мягко, но в голосе прорывалась привычная ей настойчивость. – Может, тебе стоит с кем-то поговорить? О том, что произошло там. Когда ты и Седрик… – она сглотнула, имя далось ей с трудом. – Когда вы коснулись Кубка.

Гарри медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза были не пустыми, а переполнеными, но всем тем, что он не мог и даже не хотел выплëскивать наружу. Анализ. Сомнения. Холодный расчёт.

– Оставь его, Миона, – раздался грубоватый, но не злой голос со стороны. Рон, развалившись на соседнем диване, смотрел на них, его рыжие брови были нахмурены не в гневе, а в концентрации. – Дай человеку хоть немного пространства подумать, не все из нас способны обрабатывать и выдавать информацию со скоростью звука.

Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но затем сжала губы и лишь кивнула, отступая на шаг. Её пальцы нервно теребили край обычной голубой рубашки. Тишина вокруг их маленького треугольника сгустилась, контрастируя с общим гулом гостиной. Гарри почувствовал странную благодарность к Рону. Не за защиту, а за это простое «дать пространство». Он посмотрел на друга. Рон выглядел уставшим, но собранным. Не истеричным, не подавленным – просто присутствующим. Надёжной скалой посреди этого моря неопределённости.

И тогда Гарри решился. Не на откровенность – нет. На эксперимент.

– Рон, – его голос прозвучал тихо, немного хрипло от долгого молчания. Он откашлялся. – Можно спросить? Когда ты только попал сюда. Каково это было?

Рон удивлëнно моргнул. Вопрос явно застал его врасплох. Он почесал затылок.

– Ну… Для меня магия всегда была… как воздух, что ли. Привычной. – Он помолчал, собирая мысли. – А когда попал сюда… Конечно, я был взволнован до усрачки. Прости, – он бросил быстрый взгляд на Гермиону, которая лишь покачала головой. – Замок, привидения, уроки… Всё такое огромное, невероятное. Я радовался, как дурак. Даже… – он нахмурился, вспоминая. – Голова кружилась порой. И… меня тошнило. Не сильно, а так… подташнивало. Думаю, я тогда просто переволновался, да и акклиматизацию, видимо, плохо переношу.

Гарри не шелохнулся. Внешне – лишь легкое напряжение в скулах. Внутри же – ледяная волна. «Головная боль. Тошнота. Слабость.» Слова Люциуса Малфоя обрели внезапную, пугающую конкретику. Рон Уизли, чистокровный, выросший в магическом доме. Его организм, с рождения настроенный на один уровень магического фона, попадает в Хогвартс и даёт сбой. Обычная акклиматизация? Очень может быть. Но теперь, с подозрением, брошенным, как семя, это выглядело иначе.

– Гарри, это очень странный вопрос, – неловко вмешалась Гермиона, ее аналитический ум мгновенно уловил несоответствие. – Почему ты вдруг об этом? Ты ведешь себя… отстранённо.

– А как я должен вести себя? – тихо переспросил Гарри, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, ледяная жилка. – Рыдать? Истерить? Я видел, как человека убили у меня на глазах. Потом видел того, кто убил моих родителей. Если есть какое-то пособие по правильному поведению в подобных ситуациях, пожалуйста, просвети меня, Гермиона.

Ведьма отпрянула, словно от удара. В её глазах мелькнул не только отблеск обидной боли, но и испуг. Она видела его злым, отчаявшимся, но никогда – вот таким, холодно-циничным.

В этот момент в их напряжённый круг ворвался Невилл Лонгботтом. Он подбежал, запыхавшийся, его некогда по-детски круглое, сейчас же возмужавшее, даже привлекательное для многих однокурсниц лицо было раскрасневшимся от волнения и быстрого шага.

– Гарри, – выпалил он, понизив голос до сдавленного шепота и косясь на вход в гостиную. – Там… снаружи, у портрета, Малфой и Нотт. И… спрашивают тебя.

В воздухе повисла новая, еще более густая тишина.

– Что? – фыркнул Рон, первым опомнившись. – Скажи этим змеям, чтобы проваливали в своё подземелье. Сейчас не время для их склизких игр.

Но Гарри уже поднимался с кресла. Движения его были медленными, но уверенными, будто он принял решение, которое зрело в нем всё это время. Он поставил недопитый холодный чай на стол.

– Нет, – сказал он сухо и плоско, – Я выйду.

– Гарри, нет! – воскликнула Гермиона, хватая его за рукав, Рон лишь вопросительно прищурил глаза, – Ты точно не в себе! Они что угодно могут задумать! После всего, что случилось…

– Мы пойдем с тобой, – твёрдо заявил Рон, тоже вставая.

Гарри обернулся. Его взгляд, зелёный и невероятно усталый, но четкий, перешёл с Гермионы на Рона.

– В этом нет нужды, – просто произнёс он. Его голос был не грубым, но в нём звучала такая окончательность, такая стальная твердость, что Гермиона разжала пальцы. – Я справлюсь.

– Но… – начала девушка, и в её мыслях поднялась целая буря протестов, логических доводов, страхов.

– Гермиона, – Рон положил руку ей на плечо, останавливая поток. Он смотрел не на неё, а на Гарри. И в его взгляде виделась не просто поддержка друга. Было понимание. Понимание того, что Гарри пересёк какую-то невидимую черту, которую и сам Уизли ещё не видео, и за которой непрошенные советы и навязанное сопровождение уже не работали. – Давай дадим ему время. Он… он расскажет, если это будет что-то серьёзное. Верно, Гарри?

Гарри встретил его взгляд. И впервые за этот вечер что-то теплое, почти человеческое, мелькнуло в глубине его глаз. Он не улыбнулся. Он просто твердо, почти незаметно кивнул.

Затем он развернулся и пошёл прочь от дивана, от камина, от красно-золотого уюта, который вдруг стал казаться тесной, душной клеткой. Он шёл сквозь толпу, которая расступалась перед ним, не столько из уважения, сколько из инстинктивной опаски перед выражением его лица. Он шёл навстречу двум неизвестным переменным в зеленых и серебряных мантиях в неожиданно сложном уравнении. Шёл на встречу, исход которой не мог предсказать никто, включая его самого.

Проход за портретом Полной Дамы был тесным, каменным, пропахшим старой краской, пылью и сладким ароматом хереса, который, казалось, намертво въелся в холст самой картины. Гарри сделал шаг из этого уютного тоннеля в широкий, прохладный коридор и остановился.

Он ожидал увидеть двух слизеринцев в школьных мантиях, застëгнутых на все пуговицы, с надменными масками на лицах. То, что предстало его глазам, было иным. Это оказалось настолько неожиданным зрелищем, что на миг выбило юношу из привычной колеи межфакультетского противостояния. Они стояли не в униформе, а в своей собственной, искренней шкуре.

У высоких готических окон, опираясь локтями на тёмное дерево перил, стоял Драко Малфой. И он был… безупречен. Не в том вызывающем, вычурном стиле, который он периодически демонстрировал на всеобщее обозрение, а в безупречности строгой, почти аскетичной. Классический костюм чёрного, глубокого, как полночь, цвета, сидевший на его фигуре так, будто его не шили, а отливали по слепку. Под расстëгнутым пиджаком – тонкая водолазка из тёмно-серой шерсти в мелкий, едва уловимый рубчик. Никаких узоров, броши, галстука. Только чистая линия плеч, тонкая талия и белоснежный воротничок рубашки, выглядывавший сверху. На его левой руке – простые часы с черным циферблатом и стальным браслетом, без излишеств, но от них веяло такой тихой, неприличной стоимостью, что они казались дороже любой кричащей безделушки. Его платиновые волосы, обычно уложенные с геометрической точностью, сегодня были слегка взъерошены, одна прядь спадала на высокий лоб. Но даже эта небрежность выглядела продуманной, словно художник нарочно оставил мазок кисти на идеальном полотне. Он был чуть ниже Гарри, вытянувшегося за последний год, но его осанка – прямая, гордая, с легким наклоном головы в сторону собеседника – делала его визуально равным. Он не просто стоял у перил – он небрежно опирался на них, владея всем пространством.

Его собеседник, Теодор Нотт, был его полной противоположностью, но от этого не менее впечатляющим. Контраст был не в ущербности, а в иной эстетике. Такой же высокий, как Малфой, он был одет в чёрные брюки идеального кроя, но на этом сходство заканчивалось. Вместо пиджака на нём была рубашка из тяжелого чёрного шёлка. Она не была застëгнута на все пуговицы – верхние две свободно болтались, открывая треугольник бледной кожи и только намёк на острые ключицы. Рукава были халатно, но с определённым стилем закатаны до локтей, обнажая предплечья, на бархатной коже которых чётко проступала сеть синих вен, оплетавших мышцы, как корни могучего дерева. Он стоял спиной к портрету Гриффиндора, ладонями опираясь о перила перед собой, в позе расслабленной, но готовой в любой момент оттолкнуться и исчезнуть в тени. Его каштановые волосы, вьющиеся беспорядочными, но мягкими прядями, частично падали на глаза, скрывая их выражение. Весь его вид источал не холодную отточенность Малфоя, а какую-то опасную, томную лёгкость. Они не выглядели как школьники. Они выглядели как молодые лорды, в глубокой задумчивости забредшие на территорию учебного заведения и обсуждающие дела, не предназначенные для чужих ушей.

Гарри прикрыл за собой портрет. Звук привлек их внимание. Драко медленно повернул голову. Его серые глаза, холодные, как озерный лед в ноябре, скользнули по Гарри с ног до головы, оценивающе, без привычной мгновенной гримасы презрения. Теодор лишь слегка приподнял подбородок, откинув мешающую прядь волос движением, которое показалось Гарри утомлëнным. В его темных глазах мелькнуло что-то острое, любопытное.

– Ну, посмотрите-ка, – сказал Драко, и его голос звучал не громко, а ровно, без привычной язвительной протяжности. – Дикий лев выполз из своего позолоченного гнëздышка. Боялись, что ты, Поттер, предпочтëшь отсиживаться там со своими верными гончими.

Старая мелодия. Знакомые ноты. Гарри почувствовал почти облегчение от этой предсказуемости. Он сделал пару шагов вперёд, остановившись на почтительном расстоянии.

– Малфой. Нотт. Что-то вы далеко от своей ядовитого клубка забрели. Заблудились?

Теодор Нотт фыркнул – короткий, негромкий звук, больше похожий на выдох. Драко же лишь приподнял одну безупречную бровь.

— Остроумие, достойное придворного шута. Хотя, учитывая твои последние выступления на турнире, это неудивительно. Устроил настоящее шоу. Со смертью, побегом и… – он сделал маленькую, почти театральную паузу, – возвращением из мёртвых.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было уже не просто школьное издевательство.

– Лучше быть шутом, чем змеёй, которая шипит из-под каблука, – парировал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – По крайней мере, шута видно. А змею можно нечаянно раздавить. Особенно если она выползает туда, где ей не рады.

– О-о, – протянул Нотт, наконец разжимая губы в лёгкой, кривой усмешке. Его голос был ниже, чем у Драко, с легкой хрипотцой. – Угрозы. Как мило. Есть в запасе что-нибудь более весомое, Поттер? Кроме славного имени и шрама в виде молнии?

Это было попадание в цель. Точное и болезненное. Гарри заставил себя улыбнуться.

– А у тебя, Нотт? Кроме умения прятаться за спиной Малфоя? Я, например, помню, как твой отец на кладбище стоял в первом ряду. Прямой такой, каменный. Жаль, его умение молчать ты не унаследовал. Только внешность. А вот Малфои действительно породистые, каждый как под копирку.

Наступила секундная тишина. Драко Малфой, к изумлению Гарри, не пришёл на помощь товарищу. Он лишь смотрел на Нотта, и в уголке его рта дрогнул тот самый, едва уловимый намёк на улыбку. Теодор же не нахмурился, не покраснел. Его тёмные глаза широко раскрылись, а затем он рассмеялся. Это был не злой, а откровенный, почти искренний смех, от которого он вынужден был откинуть голову назад.

– Мерлин всемогущий, Дрейк, – выдохнул он, вытирая мнительную слезинку с уголка глаза. – Он тебя… он тебя, кажется, только что назвал моей нянькой. И приложил наших отцов. В одном предложении. Потти, надо было ещё про матерей что-нибудь добавить – вишенкой на торте.

Гарри ожидал вспышки ярости, ледяной отповеди. Но Драко лишь закатил глаза с выражением такого театрального, преувеличенного страдания, что это выглядело почти комично.

– Поттер всегда отличался изысканностью манер дикобраза, – произнёс он с показной усталостью. – Не ожидал, что ты опустишься до уровня его примитивных шуточек, Тео.

«Тео». «Дрейк».

Простые, почти дружеские сокращения. И реакция Нотта – не обида, а лишь усмешка. Гарри не удержался. Мысль, резкая и неожиданная, проскочила у него в голове, прежде чем он успел ее остановить.

– Знаете, – сказал он вслух, глядя на них обоих, – вы прямо как… старая супружеская пара. Один ворчит, другой подхихикивает. Только ссориться забываете.

Эффект был мгновенным. Два взгляда – ледяной серый и острый темный – устремились на него с такой синхронной, абсолютной суровостью, что Гарри физически отшатнулся на полшага. В воздухе повисло напряжение, густое и колкое, как статическое электричество перед грозой. Это была уже не игра.

– Следи за языком, Поттер, – тихо, почти шёпотом произнес Малфой. Вся лёгкость исчезла без следа. – Ты находишься не в своей песочнице. И пришли мы сюда не для того, чтобы слушать твои деревенские домыслы о наших взаимоотношениях.

Гарри кивнул, понимая, что зашел слишком далеко. Но отступать было некуда.

– Тогда, может, перейдем к сути? Зачем выползли? Чтобы ещё раз напомнить мне, какой я убогий? Или есть новости по-интереснее?

Драко мрачно усмехнулся, и эта усмешка была уже настоящей, без примеси игры.

– Новости? О, да, Поттер, есть новости. И ты будешь крайне удивлён, насколько они… благосклонны к тебе. Хотя, учитывая твою врождённую неблагодарность, я сомневаюсь, что ты оценишь.

– Говори или проваливай, – буркнул Гарри, усталость и внутреннее напряжение начинали брать своё. – Я не намерен всю ночь играть с вами в словесный пинг-понг.

Нотт вздохнул – долго, преувеличенно, словно страдая от неподъëмной ноши.

– И правда, Дрейк, – сказал он, обращаясь к Малфою, но глядя на Гарри. – Нынешнее поколение. Ни капли терпения. Ни грамма светских манер. Схватит подарок, и даже спасибо не скажет.

Он ловким движением вытащил из внутреннего кармана своего пиджака, лежавшего сложенным на перилах, свёрнутую в плотную трубку газету. «Ежедневный пророк». Гарри нахмурился, когда Нотт протянул её вперёд. Инстинктивно Гарри поднял руку, ту, на которой остался ещё розовый шрам, но в последний момент Теодор дёрнул газету вверх, оставив пальцы Гарри схватить пустоту.

– А волшебное слово? – спросил Нотт, и в его тёмных глазах вспыхнул озорной, почти демонический огонёк.

Рядом Драко тихо фыркнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

Гарри почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он посмотрел на Нотта, и в его взгляде было столько немого, обещающего жестокую расплату огня, что усмешка на лице Теодора мгновенно исчезла. Молча, не отводя глаз, Гарри снова протянул руку. На этот раз Нотт, после секундной паузы, вложил свёрток ему в ладонь. И подмигнул. Жест был настолько неожиданным и дурацким в этой напряженной обстановке, что Гарри опешил.

Он развернул газету. Верхняя часть первой полосы, ещё пахнущая волшебной типографской краской, ударила ему в глаза.

И мир сузился до двух колдографий.

Левая. Сириус. Но не тот Сириус, которого он видел вживую ещё на зимних каникулах — харизматичный, красивый, беззаботно смеющийся. Это был молодой Сириус сразу после задержания. В местами рваной, грязной тюремной робе. Его когда-то гордое, аристократическое лицо исказила гримаса нечеловеческого отчаяния и ярости. Глаза выпучены, вены на шее вздуты, рот раскрыт в беззвучном, протяжном крике, который, казалось, можно было услышать сквозь бумагу. Он брыкался, его держали за руки и ноги трое стражей в мантиях. Колдография была в динамике чистого, нефильтрованного ужаса и скорби.

Подпись: «Сириус Блэк в момент задержания, 1981 год».

А вот правая… Питер Петтигрю. Его взяли крупным планом. Лицо серо-зелëное, будто из мыльного камня, покрытое липким потом и грязью. Глаза закатились, видны только белки. Из полуоткрытого рта течет слюна. Но это были не главные детали. Главное – его руки. Левая, прижатая к груди, была забинтована грязной тряпкой, но было ясно видно, что кисти нет. На правой руке не хватало указательного пальца. Он дышал – его грудь судорожно вздымалась, – но казалось, что каждый вдох может стать последним.

Подпись: «Питер Петтигрю, задержан сегодня на рассвете».

А над ними, громадными, жирными буквами, выводящими из себя своей сенсационностью даже в этот ужасный момент, красовался заголовок:

«НАЙДЕН ИСТИННЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ! СИРИУС БЛЭК БЫЛ ОШИБОЧНО ВЗЯТ ПОД СТРАЖУ! ВСЕ ОБВИНЕНИЯ СНЯТЫ. МИНИСТЕРСТВО ОБЪЯВЛЯЕТ О НАЧАЛЕ ПЕРЕСМОТРА ДЕЛА»

Гарри не дышал. Он слышал, как кровь гудит у него в висках, как стучит его собственное сердце, неуклюжее и громкое, как молот в тишине. Пальцы впились в газету так, что бумага промялась и порвалась по краям. Он видел эти изображения, читал строки, но мозг отказывался складывать их в осмысленную картину. Это была абсурдная, невозможная головоломка.

– Что… – его голос сорвался, звучал хрипло и чуждо. Он оторвал взгляд от газеты, уставившись в пространство между двумя слизеринцами. – Что это?

Он спрашивал не их. Он спрашивал себя, тишину, некогда несправедливую вселенную, которая вдруг провернула такой немыслимый кульбит.

Ответ пришёл не сразу. Драко Малфой выпрямился, отойдя от перил. Его лицо было серьёзным, без тени насмешки. Он смотрел на Поттера, и в его холодных глазах было что-то сложное – не сочувствие, нет, но понимание силы этого удара.

– Это, Поттер, – произнес он чётко, отчеканивая каждое слово, – извинения. За излишнюю жестокость… одной крысы.

Он не улыбался. Он просто констатировал факт, жесткий и неопровержимый, как приговор. И в тишине коридора эти слова прозвучали громче любого крика.