IX. Гроза (1/2)
Глаза
Цвета Льда
Не ищут правды
Глаза
Цвета Бури
Не ищут света
Глаза
Цвета Звёзд
В них я оправдан
Хоть и нарушаю
Свои обеты...
(Thornsectide – Глаза ангела)
Болело в затылке. Боль была тянущая и тупая, ощущалось присутствие под кожей чего-то инородного. Будто заноза, только плоская и прямоугольная. Сказали, нужно привыкнуть.
Марсело было нехорошо: он с утра принял душ, выпил чаю, потом процедура – и вот он, казалось бы, должен идти работать, но недомогание было сильнее, придавливало его к кровати. К девяти их всех оповестили, собрали и распределили по залам; кто-то в толпе сказал, что операция займет несколько дней: в «Мобиусе» сотрудников было бесчисленное множество. Но так совпало, что в первый день объявили: чипирование обязательно пройдут новые сотрудники, а также те, кто с ними контактирует. Ну а психиатр был из числа контактирующих.
Марсело помнил, как встревожена была Хоффман – самоотверженная девушка стала не то чтобы дорога, но ощутимо важна ему, ведь они проработали бок о бок много лет и симпатизировали друг другу (правда, Хименес понимал, что в отцы ей годится, так что стоит остановиться на дружеской симпатии). На вид ему было, пожалуй, шестьдесят, но по паспорту – всего пятьдесят четыре: солидный возраст, но еще не старик. Правда, морщины избороздили лоб: приходилось очень много думать, что естественно для именитого ученого.
Психиатр лежал, тупо уставившись в потолок. И как скоро ему удастся привыкнуть к чипу? Нужно будет идти работать хотя бы через несколько часов: всем сотрудникам, почувствовавшим слабость, разрешили полежать в своих комнатах пока им не станет лучше. Интересно, жена тоже так долго отходила после первой операции? Ей удалили левую грудь, но рак распространился метастазами, и ей уже было не помочь. Но где рак, а где чип: операция совершенно несложная, и, вроде бы, должна легко переноситься. Возможно, проблемы с иммунитетом. Даже чай не особенно помог взбодриться: Марсело не любил кофе, предпочитая ему молочный улун.
Ну, раз так, можно придаться мыслям, которых он боялся больше всего, и которыми никогда бы ни с кем не поделился. Когда-то давно, когда Марсело еще преподавал в кримсонском медицинском университете, он вел дневник. Бумажный, не электронный, темно-синего цвета, с инициалами и тесьмой. Обычно он записывал туда афоризмы и перлы от студентов, обладая неплохим чувством юмора. В кримсонском университете была традиционная читка в день выпускного бала, уютный междусобойчик, где факультеты собирались большими компаниями среди гербов вуза, разбросанных фантиков от конфет, конфедераток и пустых или полупустых бокалов, а преподаватели зачитывали самые смешные фразы, которые удалось зафиксировать. Тогда в аудиториях царила непринужденная, праздничная атмосфера шуток и веселья; девушки и молодые женщины, поскольку видят друг друга в последний раз, звонко перебрасывались уже не такими обидными колкостями или рыдали в обнимку, юноши и молодые мужчины, громко смеясь, хлопали себя по ляжкам и тискали своих однокурсниц, которые зефирно смущались или наигранно давали им по лбу, словно дети, а преподаватели поддерживали их во всем этом с бокалами шампанского. Выпускных на веку Марсело было порядочно (включая его собственный), но этот он запомнил на всю жизнь.
В аудиторию зашли стайки девушек и молодых женщин, среди которых было несколько самых талантливых, которыми Хименес гордился, будто они его дети. «Эй, Кэрри, защитилась на “отлично?”» – Кэрри Голдстейн, низенькая стройная молодая женщина с короткими светлыми волосами и широкими плечами, помахала Марсело рукой, кивнула и поправила свое пышное, белое с золотым, платье. Она держала под руку полноватого, но харизматичного Грегори Марша, который отвесил Марсело шуточный поклон, как бы говоря «моя детка». Зря он так: Кэрри справлялась со всеми заданиями сама и могла дать фору большинству однокурсников мужского пола. Они занимались любовью с Грегори в общежитии, потом повторяли конспекты и писали рефераты, потом снова занимались любовью, а потом провожали самолеты под звуки колонок из соседней комнаты, где жили два металлиста, вечно мешающие всем спать. Теперь же они выглядели такими счастливыми, словно пришли на собственную свадьбу. Конечно, учились не покладая рук, и заслуженно получили свои красные дипломы. А подобное притягивает подобное.
За ними в аудиторию ввалилась целая компания хорошистов, которые, может быть, иногда относились к учебе спустя рукава, но всегда работали, если им было что сказать. Некоторые из них говорили редко, но метко, знали материал, но были, возможно, слишком робкими или неуверенными в себе. Марсело являлся научным руководителем одного из них; высокий, рыжий веснушчатый молодой мужчина отделился от товарищей, спешно подошел к Хименесу и пожал ему руку, сказав: «Спасибо вам за все, вот от души! Лучший в мире преподаватель!» «Спасибо тебе, Хью! Небось в клуб с друзьями поедешь сегодня? Стипендию последнюю не трать на всякие глупости: скоро будешь горбатиться на зарплату! Лучше проведи ночь с какой-нибудь томной гетерой, с которой есть о чем поговорить после», – шутливо сказал Марсело и подмигнул, видя, что выпускник уже навеселе. Хью посмеялся, пообещал не баловаться и вернулся к однокурсникам.
Студенты заходили и заходили; кто-то вообще пришел по приглашению, и его или ее протащили в университет с разовым пропуском, а кто-то вообще отчислялся, но успел до того подружиться с другими студентами, что не мог не появиться. Марсело искал в толпе одно-единственное лицо: придет или не придет? Шутки уже были заготовлены, и студенты, небось, приготовили сюрприз (музыкальный, возможно: девушки из соседнего потока, не специализирующегося на психиатрии, притащили три гитары, заполненные вдоль и поперек наклейками). Но где он? Разве можно не явиться на собственный выпускной? И странно, что Марш его не притащил, хотя… Девушка рядом с ним выглядела воодушевленной, а Грегори смотрел только на нее. Все уже расселись по местам (в этот раз «галерка» переместилась на первые ряды), гомонили и шумели. Неужели…
Дверь распахнулась, и Рубен вошел в аудиторию, огляделся. Марш поманил друга, мол, иди к нам, и Викториано стал неловко протискиваться между рядами. Марсело успел рассмотреть его костюм: красная, словно кровь, тройка, идеально белая рубашка. И желтый-желтый подсолнух в нагрудном кармашке. Рубен присел рядом с другом, кивнул Кэрри, и направил взор на Марсело.
«Уважаемые, давайте в последний раз меня послушаем!» – беззлобно сострил Марсело. Все затихли. – «Миновал еще один учебный год, а для многих из вас он – последний!» – все дружно засвистели и захлопали в ладоши. Рубен сидел неподвижно и смотрел в пустоту. – «Вы учились четыре года, многие из вас уже завершили или завершают ординатуру, а это от трех до семи лет – ну, сами знаете – и вот прошли, или скоро пройдут, самые увлекательные года вашей жизни. Печально, согласен. Но зато вам теперь открыты двери для специализации! Многие из вас станут психиатрами, кто-то изберет иную смежную специальность, не суть важно – важнее всего то, что здесь вы нашли друзей, и, может быть, даже любовь», – произнес Марсело, поглядывая на Марша и Голдстейн. – «А отношения, по моему скромному мнению, это замечательное подспорье для вдохновения, а без вдохновения, в свою очередь, невозможно работать. Я желаю вам быть вдохновленными людьми, любить свое дело, любить пациентов и друг друга. С праздником!» Новый взрыв аплодисментов и криков «браво» сотряс класс. Хорошо сказал, емко и торжественно. Выпускники чокнулись и выпили шампанского, Марсело тоже пригубил из бокала и взор его опять упал на Викториано. Рубен молча тянул шампанское, не проявляя к происходящему особенного интереса. Была еще группа (точнее, рассеянное множество) тихих студентов, которые пришли ради формальности, но даже они не были столь… безразличны? Что-то случилось? Нужно будет поддержать его.
Началось представление. Хименес зачитывал эпичные фразы под хохот самих авторов и их друзей. Этот поток оказался весьма дружным: Марсело видел в сети фото, на которых был запечатлен поход, и не один. Вот студенты стоят цепочкой, обнимая необъятный ствол секвойи кирпичного цвета, вот они же кривляются на камеру, вот кто-то уронил рюкзак, вот они сидят вокруг костра, жарят сосиски и маршмэллоу. Да, отличный поток, редко такие встретишь. Выпускники насмеялись и решили сыграть с десяток блюзовых композиций на гитарах. Марсело присел на стул и стал слушать; он пытался отвлечься, но взгляд все равно падал на Рубена. Тот перестал быть безразличным, в его позе появилось… напряжение? Ему явно не хочется здесь находиться. Но тогда зачем он пришел?
После своеобразного концерта все разбрелись по разным углам аудитории и продолжили праздновать. Кто-то притащил торт, и все дружно стали его поедать, даже не разрезав. Рубен разговаривал с Маршем и Кэрри, но что-то тяготило его. Через какое-то время пара отделилась от Викториано, чтобы успеть пообщаться с другими, и любимый ученик Хименеса остался один. Марсело помахал ему и поманил к себе. Выпускник поднялся, протиснулся вновь между рядами, и подошел.
«У вас все хорошо Рубен?» – Марсело внимательно оглядел ученика.
«Я бы хотел провести этот вечер с вами».
Марсело будто огрели по голове. Он это сказал?
«Простите, я верно расслышал? Вы хотите провести выпускной у меня в гостях?»
«Да».
В желудке Хименеса взорвалась атомная бомба. Последний шанс увидеть ученика – и так… близко. Не верится.
«Хорошо, Рубен, о чем речь! Давайте после всех церемоний сразу же поедем ко мне, я приготовлю что-нибудь поесть. Что вы любите? Или, может, в ресторан?»
«Нет, только к вам».
Викториано хотел было повернуться и отойти, Марсело открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Рубен медленно помотал головой из стороны в сторону и сел неподалеку, налив себе еще напитка и принявшись молча разглядывать пирующих.
Не хватало воздуха: что это может значить? Наверное, не то, чего успел напридумывать себе преподаватель: они просто посидят, побеседуют… в последний раз. Нужно что-то ему подарить, что-то для самого Марсело ценное, то, с чем будет сложно расстаться… В последний раз. В последний. Он больше не увидит своего любимого ученика, свою новость, того, о ком мужчина постоянно думал, когда никто не видит, того, кому писал в голове письма, того, кого хотелось уберечь от суеты, скрыть у себя в объятиях, спрятать как драгоценный кристалл и светоч. Хименес не мог себе определенно признаться, что именно он чувствует к ученику, да только хотелось излечить шрамы его, дотронуться до холодных рук, сжать запястье его двумя руками, протиснуться своими пальцами между его пальцев, провести подушечками другой ладони линию ногтей, пройтись большим пальцем по косточкам кисти, ласково подняться к предплечью, слегка нажимая на лучевую кость и ульну, затем добраться до плеча и прикоснуться к нему теплым дыханием, затем стиснуть ученика в объятиях, и стоять, обняв его, так долго, как позволит Рубен. О большем преподаватель не позволял себе думать: это запретная связь, тем более отношения между мужчинами – это определенно неприлично и порицается обществом.
Выпускники наговорились, и пора было идти на вручение дипломов. Все зашелестели и заскрипели стульями, нахлобучив конфедератки на головы, стали протискиваться меж рядами и спускаться по лесенкам к выходу из аудитории. Некоторые решили сфотографироваться с Марсело, и мужчина с радостью согласился, не упуская Рубена из виду. Последний вышел, Марсело в очередной раз сказал «сыр», и направился вместе со всеми в актовый зал.
Зал был битком набит, на первых рядах сидели преподаватели, а все остальные места занимали выпускники, сидя чуть ли не друг на друге. Марсело прошел чинной походкой до преподавательского ряда, и уселся. Прогремел гимн университета, на трибуну вышел ректор, прочитал скучную речь, и началось награждение выдающихся студентов. Марсело лично постарался, чтобы Рубена наградили: постоянно просил ученика написать дополнительную статью, поучаствовать в научной жизни учебного заведения (Рубен был только «за»), но, разумеется, пришлось и покрутиться в формальном плане: кое-кого попросить, кое-кому подарить дорогой коньяк, найти нужные документы.
Ректор пожимал руки молодым и более взрослым женщинам, юношам и мужчинам, обнародуя их заслуги и вручая им дипломы с золотым знаком, те говорили пару благодарственных слов, а Марсело был ужасно взволнован: все ли он сделал для того, чтобы увидеть своего любимца на сцене? И вот объявили его.
Викториано поднялся, добрался до сцены, взошел по ступенькам, на ходу поправляя пиджак. Ректор заговорил в микрофон: «Рубен Викториано – один из самых талантливых студентов, что когда-либо заканчивали наш университет. Помимо отличной учебы, этот юноша написал огромное количество научных статей, всегда держал руку на пульсе и удостоился президентской стипендии. Давайте поздравим мистера Викториано с окончанием учебы!» Рубен добрался до трибуны, ректор вручил ему диплом с золотой меткой и пожал руку. Зал зааплодировал, Хименес хотел было встать, но заметил боковым зрением, что все сидят, и остался на своем месте, хлопая как можно громче. Ректор уступил трибуну Рубену, и тот приготовился произнести речь. Марсело замер.
«Я благодарен всем, кто помог мне стать тем, кем я являюсь. Я надеюсь, что этот замечательный университет выпустит еще немало талантливых специалистов, которые внесут свою лепту в поддержание здоровья нашей нации. Поздравляю всех, кто сегодня покинет эту обитель науки и будет спасать жизни. Это благородное дело. Спасибо вам», – сказал Викториано, а затем поднял вверх руки, в которых держал свой диплом. Зал взорвался аплодисментами снова, Хименес чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Пошла череда вручения дипломов остальным выпускникам, уже безо всяких речей, а те, кому уже вручили их ценные корочки, спешно покидали зал: их уже ждет концертная программа в кампусе!
Хименес поймал Рубена в коридоре.
«Рубен, вы замечательно сказали, я очень рад! Ну, каково это – быть лучшим студентом медицинского университета Кримсон-сити?»
«Да я не лучший, помимо меня есть много талантливых выпускников», – Викториано искренне улыбнулся. Искренняя улыбка. Впервые холод не сковывал аристократичную линию губ. Хименес хотел было сказать, что не согласен, но приберег это напоследок.
«Пойдете на концерт?»
«Да что там слушать? Моего любимого Дебюсси все равно не будет», – легкомысленно отвечал выпускник.
«Тогда как насчет поехать ко мне в гости?» – предложил преподаватель. Викториано согласился, они вышли и направились к машине Хименеса. Последний часто подвозил Рубена до его съемного жилья, и на этом же «Форде» теперь вез к себе.
«А где вы планируете работать, Рубен? Вам еще нужно пройти специализацию, чтобы устроиться в клинику», – напомнил Хименес.
«Я останусь, но, как вы знаете, специализация в другом крыле университета, занятия нерегулярные, много практики, и мы с вами больше не увидимся».
«А жить вы на что будете?»
«Остались недурные сбережения от родителей… Как закончатся – буду подрабатывать младшим научным сотрудником, а потом постараюсь подняться», – отвечал Рубен.
«У вас есть мой номер: звоните, если будут нужны средства, я постараюсь…»
«Не нужно, я сам».
Самостоятельный. И слишком гордый. И скромный одновременно.
Они подъехали к дому Хименеса, вышли из автомобиля. Вечер был обнимающе-теплым, окна в старинной многоэтажке были распахнуты настежь, на карнизах сидели сойки. Слабый ветер трепал сушащиеся полотенца, донося до Рубена запах стирального порошка, волнующиеся деревья предгрозово шумели.
«Скоро пойдет дождь, и всем придется либо спрятаться, либо танцевать в кампусе прямо под потоком воды», – заметил Хименес.
«Пусть танцуют: скоро танцы закончатся, и начнутся веселые трудовые будни», – сострил Рубен, смотря Марсело в глаза и улыбаясь. Последний горячо отреагировал на шутку: его ученик так редко проявлял свое чувство юмора! Да еще и с ним. Они прошли к лифту, поднялись на этаж, где располагалась квартира Хименеса, зашли внутрь. Марсело спросил у Рубена, голоден ли он, и, получив утвердительный ответ, пошел на кухню готовить спагетти болоньезе. Викториано между делом прошелся по гостиной, которую он уже изучил вдоль и поперек, снял и повесил на вешалку свой пиджак, и уселся в привычное светло-серое кресло у окна. Был еще не поздний вечер, но небо хмурилось, поэтому пришлось включить темно-зеленый торшер, потянув за веревочку с толстой бусиной на конце. Да, он видит эту комнату в последний раз. Единственное место, где его понимали, выслушивали, не критиковали, заботились о нем безо всякой корысти и подоплеки. Или подоплека была? Он должен сегодня это выяснить. Хименес позвал на ужин, и Рубен с удовольствием принялся за еду.
«Рубен, вы правда больше не удостоите меня своим вниманием?» – шутливо произнес Хименес, но в глазах его была грусть.
«Не думаю: дел будет много. Но я благодарен вам за все», – ответил выпускник.