Глава XVIII. Остывший чай (1/2)

Иногда мне казалось, что я начинаю понимать его. Как будто каждая интонация его голоса, каждый жест, случайное движение руки — всё имело свой тайный смысл, который я училась читать, как люди читают музыку по слуху. Но чем дольше я вглядывалась, тем чаще начинала теряться.

Глеб стал меняться — не сразу, почти незаметно. Сначала он просто стал отвечать реже.

«Прости, завал по работе.»
«Запись. Потом позвоню.»

Потом — вовсе не звонил. Я не сердилась. Мне хотелось верить, что всё по-прежнему. Что это просто жизнь, её ритм, в котором нельзя быть рядом каждую минуту. Но внутри — где-то под грудиной, в самом сердце — начинала звучать тревожная, тихая нота, будто кто-то, невидимый, тронул первую струну и забыл остановиться.

Когда он всё же появлялся, он был как после долгой дороги — измотанный, с красными глазами и усталыми пальцами, которые всё время дрожали. Он улыбался, но в его улыбке было что-то ускользающее, словно между нами теперь стояло невидимое стекло.

— Всё хорошо? — спрашивала я.
Он усмехался:
— Конечно. Просто… много всего.

И всё же, когда он обнимал меня — крепко, почти жадно — я чувствовала ту же теплоту, ту же близость. Как будто то, что он не мог сказать словами, он говорил прикосновением.

Иногда он исчезал на пару дней. Я писала — коротко, без упрёка. «Ты жив?» Иногда он отвечал: «Да, прости, вырубился.» Иногда — нет. Я не знала, где он. Не знала, с кем. Но всё равно ждала, как ждут возвращения весны — без права на обиду.

В эти дни я приходила в библиотеку раньше обычного. Лиза ставила кофе, смотрела на меня, прищуриваясь.

— Опять он? — спрашивала.
Я пожимала плечами:
— Наверное, просто занят.
— Или просто человек, — тихо говорила она. — Ты ведь помнишь, что они не всегда идеальны?

Я улыбалась, будто не услышала. Мне хотелось верить, что она ошибается.