Глава XVII. Тяжесть тишины (1/1)
Я всегда думала, что падение — это движение вниз. Но с ним я узнала: иногда оно происходит внутри, медленно, почти без звука, как будто мир рушится под кожей, а снаружи всё остаётся прежним — знакомые стены, тот же взгляд, то же слово — «люблю», только теперь оно звучит, как крик из подвала.
Глеб всё чаще стал исчезать. То концерты, то какие-то ”встречи”, о которых он не рассказывал. Возвращался — измотанный, с потухшими глазами, и я не знала, что страшнее: его молчание или его смех, фальшивый, нервный, как будто он смеялся не над шуткой, а над собственной болью.
Я замечала следы — на столе оставленные обломки таблеток, пустые бутылки, запах, который въедался в воздух и не уходил сутками. Он старался всё прятать, иногда даже шутил: — Не драматизируй, Лер. Я просто… не умею останавливаться.
Он говорил это с улыбкой, но в его улыбке уже не было жизни — только тихая капитуляция перед самим собой.
Я стала бояться его тишины. Когда он молчал — это было как ожидание грозы. Ты знаешь, что ударит, но не знаешь — когда. Однажды я нашла его в ванной. Он сидел на холодной плитке, руки дрожали, глаза — мутные. Я упала рядом, схватила его за плечи, пыталась понять, дышит ли он, жив ли ещё. Он открыл глаза, посмотрел на меня как на чужую.
— Лерка… ты чего орёшь? — Ты… ты что сделал? Он засмеялся. — Успокойся. Просто переборщил. — Переборщил чем?! — Всем.
Он отстранился, встал, пошатнулся, и вдруг обнял меня так крепко, что я почувствовала, как он дрожит всем телом. — Не уходи, ладно? — Глеб… — Не оставляй. Я клянусь, всё исправлю. Завтра. Он говорил так уверенно, что я — глупо, беспомощно — поверила.
На следующее утро он был другим. Светлым, разговорчивым, будто ночь стерлась вместе со всей памятью. Он готовил кофе, что-то напевал, подходил сзади, целовал в плечо, и в этот момент мне казалось: может, он и правда справится? Может, любовь ещё способна что-то удержать?
Но через пару дней всё повторилось. И снова — провалы, холодные глаза, пустые слова. И снова я сидела у кровати, держала его за руку, чувствуя, как сквозь пальцы уходит не только он — но и я сама.
Лиза звонила почти каждый день. — Лер, я прошу тебя, приедь ко мне. Хоть на день. — Не могу. — Почему? — Он болеет. — Это не болезнь, это яма. И если ты останешься, он затянет тебя туда. — Я справлюсь. — Нет, — сказала она тихо. — Ты просто боишься признать, что теряешь себя.
После разговора я долго сидела в темноте. За стеной Глеб ходил туда-сюда, нервно что-то искал. Я слышала, как он ругается вполголоса, как сжимает что-то в руках. И вдруг всё стало кристально ясно: я должна уйти.
Просто собрать вещи и уйти.
Я попыталась. Взяла сумку, документы, даже письмо написала — короткое, честное: «Ты — больше, чем я могу вынести.
Я люблю тебя, но любовь больше не спасает. Прощай.»
Я стояла у двери, сжимая ручку, и вдруг услышала за спиной тихое: — Лер… ты куда?
Он стоял босой, в растянутой футболке, с глазами, полными чего-то сломанного. — Ты уходишь? — Глеб… я не могу так больше. — Значит, всё зря, да? — спросил он, и его голос сорвался. — Все ночи, все слова… всё — ложь? — Нет. Просто конец. — Нет! — он шагнул ко мне, резко, как в бреду. — Ты не понимаешь, без тебя я — никто.
Он упал на колени. — Пожалуйста. Не уходи. Я всё исправлю. Я поклянусь, я… я умру без тебя.
И я не выдержала. Не потому что верила. А потому что в его голосе было то же отчаяние, которое я столько раз прятала в себе. Я опустилась рядом, обняла его, и он уткнулся лицом мне в живот, плача, как ребёнок.
Той ночью я снова осталась. Лежала рядом с ним и слушала, как он дышит, неровно, беспокойно, будто во сне борется с кем-то невидимым. Я гладила его волосы и думала: может, любовь — это и есть медленное самоубийство, где ты каждый день выбираешь не себя, а другого, зная, что он всё равно утянет тебя на дно.
И всё равно остаёшься.