구원의 길 (Путь к спасению) Часть II (2/2)

***

Воздух в заброшенном ангаре на окраине порта был густым и неподвижным. Пахло рыбой, мазутом и чем-то едким. Мистер Чахон был человеком старой закалки: лет пятидесяти, в поношенном, но чистом рабочем комбинезоне, с умными, осторожными глазами крысы, десятилетиями ускользавшей от кошек.

Он поставлял «специальные стимуляторы» Танако, а теперь ещё и для «Сада» — чистый, качественный товар, без примесей и лишних вопросов.

— Мистер Чахон, — начал я, слегка кивнув. — Благодарю за качество последней партии. Гости остались довольны.

Он ответил кивком, но в его плечах читалось напряжение. Комплименты от таких, как мы, всегда были прелюдией к удару.

— Поэтому, — продолжил я, делая паузу и медленно обводя взглядом ангар, — у нас к вам новый заказ. Объём нужно увеличить втрое. К следующей неделе.

Чахон ахнул, будто получил лёгкий удар в солнечное сплетение.

— Втрое? Это... это невозможно. Такие объёмы... Это привлечёт внимание, в том числе и полиции. У меня здесь всё тихо, чисто. Я дорожу своей... незаметностью.

— Я понимаю ваши опасения, — сказал я, и в моём голосе зазвучали нотки искреннего, почти братского понимания. Я сделал шаг ближе, снизив голос до доверительного шёпота. — Вы строили это дело годами. Осторожно. Умно. Я уважаю это. Но, видите ли, проблема не в объёме. Проблема в том, что ваш покой — иллюзия.

Я позволил этим словам повиснуть в воздухе. Его глаза сузились.

— Что вы имеете в виду?

— К вам уже присматриваются, — солгал, не моргнув глазом. — Не буду называть имён. Но люди с определёнными... полномочиями. И они очень скоро могут сильно заинтересоваться вами.

Я видел, как по его вискам проступает испарина. Страх за свою безопасность был его самым уязвимым местом. И я нажимал на него с хирургической точностью.

— Но... но я же работаю на вас! На клан! — в его голосе прозвучала мольба.

— Клан — не невидимость, — холодно парировал я. Чем больше мы растём, тем больше глаз устремлено на нас. И на всех, кто с нами связан. Ваша старая стратегия «тихой гавани» больше не работает.

Он сглотнул, его взгляд метнулся к Ли, неподвижному и безмолвному, а затем обратно ко мне. В его глазах читался панический расчёт. Он просчитывал все варианты.

— Что же мне делать? — прошептал он, и в этом шёпоте была капитуляция.

Вот он — момент.

— Вы делаете то, что я прошу. Увеличиваете объёмы, — сказал я твёрдо. — И вам предоставляют новую, куда более надёжную защиту.

Я сделал ещё один шаг, сократив дистанцию до минимума. Теперь я говорил не как манипулятор, а как друг, посвящающий его в спасительный план.

— Эти новые объёмы пойдут через нас. Мы легализуем часть потока. Через подставные фирмы, логистические компании, которыми управляем мы. Ваше имя останется в тени. А внимание тех, кто к вам присматривается, переключится на других. А вы увеличите доход. И получите нашу прямую защиту. Не абстрактную «крышу» клана. Конкретную. Наших людей на вашем складе. Вы станете частью системы, мистер Чахон. А системы защищают свои жизненно важные узлы.

Я отступил, дав ему переварить. Я предложил ему не угрозу, а спасение. Не проблему — а гениальное, единственно верное решение.

Он смотрел на меня, и в его глазах шла борьба: страха и расчёта.

— А если... если я откажусь? — спросил он, уже зная ответ.

— Тогда, — я развёл руками, и в этом жесте была театральная, почти скорбная беспомощность, — мне придётся отозвать нашу... помощь. И оставить вас один на один с теми, кто уже заинтересовался вашим бизнесом. Без нашего щита. Я ведь пытался вас уберечь.

Это была идеальная ловушка.

Согласиться — значит получить «защиту» и деньги. Отказаться — быть сожранным неведомыми врагами, которых я только что для него материализовал из воздуха.

Мистер Чахон опустил голову. Его плечи, которые были до этого напряжёнными, опустились от принятия своего поражения.

— Втрое к следующей неделе, — глухо произнёс он. — Вы обеспечите защиту?

— Лично, — кивнул я. — Наши люди будут здесь завтра. Для координации ваших действий... и безопасности.

Я повернулся к выходу. Ли, отойдя от стены, шёл следом, его лицо оставалось невозмутимым. Только когда мы вышли на холодный воздух, он тихо произнёс:

— Давно я не видел, как ты кого-то так ловко разводил, — Ли, не удержавшись, коротко фыркнул.

Я вытащил сигарету из кармана и сделал затяжку, глядя на клубы дыма, растворяющиеся в ночи. Манипуляция — это дать человеку самому выбрать клетку, в которую его посадят, и убедить его, что это — самый роскошный и безопасный дворец в мире. Но он не знает, что ключ от этого дворца навсегда останется у тебя в кармане.

***

Обратная дорога по городу проходила в полной тишине. Сумерки сгущались, превращая Вакканай в море тусклых огней. Уродливых, грязных, но всё же огней. Я смотрел на них и думал о свете в наших окнах. О Джиюн. О том, каким она увидит меня сегодня вечером. Увидит ли она в моих глазах отражение того контейнера?

— Как ты? — неожиданно сказал Ли, не отрывая взгляда от дороги.

— Отвратительно, — честно признался я.

— Но ты всё равно держался, — заметил он.

— Я чувствовал себя актёром на самой дерьмовой сцене в мире, — хрипло выдохнул я.

— Все мы актёры, Хён, — его голос прозвучал устало. — Вся жизнь — спектакль. Главное — помнить, для чего мы играем эту пьесу. Я верю, что однажды мы перестанем играть.

Он припарковался у нашего дома. В окне горел свет. Наш свет. Хрупкий, тёплый, ненадёжный.

— Ли... А ты не боишься, что однажды наши маски прирастут окончательно?

Он повернулся ко мне. В свете уличного фонаря его лицо казалось непроницаемым. Но в глубине глаз что-то дрогнуло.

— Я боюсь каждый день, — тихо признался он. — Я знаю цену, которую мы платим. И однажды мы предъявим счёт, Хён.

Он открыл дверь и вышел. Я сидел ещё секунду, глядя на его прямую спину. Он нёс своё бремя с ледяным достоинством. И я пронесу так же, чтобы всё это не было напрасным.

***

Мы тихо зашли в квартиру. Джиюн уже спала. Я предупредил её, что буду поздно. Я чувствовал по её голосу, что она определённо расстроилась. Хоть и заверила меня, что всё нормально, но я знал, что это не так, поэтому пообещал, что завтра мы проведём целый день вместе.

Раздевшись, мы с Ли решили выпить чаю и слегка перекусить, и прошли на кухню.

Через несколько минут я уже сидел, сжимая в ладонях горячую кружку, и смотрел, как за окном ночной Вакканай утопает в собственных огнях. Ли, расположившись напротив, методично чистил мандарин, и почему-то, смотря на это незамысловатое занятие Ли, я успокаивался. С чем это было связано, оставалось загадкой.

Мы уже некоторое время тихо переговаривались ни о чём. Безопасные, нейтральные темы — островки, на которые мы вылезали из бурного моря нашего настоящего.

И потом Ли вдруг задал странный вопрос:

— Хён, слушай, — произнёс Ли, и я заметил, что он будто на мгновение смутился. — Ты случайно не видел мой чёрный свитшот? Не могу вспомнить, куда его дел.

Я удивился этому вопросу, но не показал виду.

— Вроде нет, — неуверенно протянул я. — А что такое?

— Да не могу найти, — вздохнул Ли.

— Стареешь, друг мой, раз уж провалы в памяти, — хмыкнул я.

Я думал, Ли хмыкнет или выдаст прискорбную шутку, но нет, он будто помрачнел и промолчал.

Я насторожился.

— Ли, в чём дело?

Он молчал, заставляя меня напрячься ещё сильнее.

— Лиран?

Он вздохнул и, как-то неуклюже взъерошив волосы, заговорил:

— Я не уверен, но иногда мне кажется, что я забываю какие-то моменты из своей жизни. Редко. Но бывает, — он резко замолчал.

Я не отводил взгляда, чувствуя, как внутри всё начинает холодеть от дурного предчувствия.

— Давно это происходит? — спросил я, стараясь унять ещё беспочвенную тревогу в голосе.

— Нет, до приезда в Вакканай было пару раз, но здесь как будто это стало чаще. Или мне кажется, и... у меня странное чувство, что я в последнее время что-то упускаю из виду, но не могу понять, что.

— Ли… — начал я осторожно.

— Нет! Хён, — он резко оборвал меня. — Прошло слишком много времени, чтобы последствия проявились сейчас.

— Хорошо, — я не стал давить на него.

Он молчал несколько минут, а затем, словно рассердившись на что-то, недовольно произнёс:

— Давай проверим.

— Хорошо, давай. Как? — я старался, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

— Задай мне какие-нибудь вопросы, возможно, не слишком значительные, но такие, чтобы я не мог не помнить ответа.

— Ладно… — я задумался на мгновение, а потом произнёс первое, что пришло в голову. — Какой мой любимый цвет?

— Твой — чёрный, Юнги — песочный, — не задумываясь ответил он.

— Хорошо… День, месяц и год, когда мы познакомились?

— 24 сентября 2014 года.

— Отлично.

Я продолжал задавать вопросы. Ли отвечал на каждый почти не задумываясь. Задавая ему вопросы, я понимал, что видимых проблем с памятью у Ли нет.

И тут мне в голову пришла мысль; она была опасной, но мне нужно было проверить одну гипотезу. Прежде чем задать этот вопрос, я задал ему ещё несколько, а затем резко спросил:

— Ли, какие сигареты курит Ёсиро?

Я видел, как он застыл, видел, как лихорадочно вспоминает. Через несколько минут он испуганно спросил:

— Хён… Почему я не помню? Я же знаю, точно знаю! — в голосе парня прозвучала истерика.

— Ли, успокойся, — я медленно начал приближаться к нему. Но он не слышал меня. Он продолжал бормотать: «До меня донеслось… фиолетовая пачка, точно, это была фиолетовая пачка».

Я положил ему руку на плечо.

— Ли… тише, успокойся. Это был «Парламент».

Он замер и растерянно посмотрел.

— Хён, почему я забыл!?

— Я не знаю, но давай попробуем ещё раз, хорошо?

Ли кивнул. Я задавал ему вопросы про Ёсиро; если быть точнее, их было около тридцати. Он ответил на все.

Я не понимал. Я мог бы списать на то, что он просто действительно забыл про сигареты, но что-то внутри говорило, что возможно это не так. И у меня были причины доверять своему чутью.

***

Год, когда Ёсиро покинул Ли и Донхёна.

Ólafur Arnalds - So Far

От нас ушёл не просто друг. Ушло солнце нашей маленькой вселенной. И если я разваливался на части тихо, изнутри, тоскливо и пьяно, то Ли... Ли сделал с собой что-то нечеловеческое. Он не пил. Не буйствовал. Он просто... начал гаснуть. День за днём, как свеча в герметичной банке. В его глазах, всегда таких острых и живых, даже в гневе, стала появляться пустота. Теперь он смотрел на мир как на сложную, но резко ставшую безразличной для него схему.

Я пытался до него достучаться. Кричал, умолял, хватал за плечи и тряс. В ответ получал вежливое, отстранённое: «Всё в порядке, Донхён. Успокойся». Это было в тысячу раз страшнее любой истерики.

А потом он пропал на несколько дней.

Я не сразу спохватился, тогда начинались проблемы в «Эдеме», но когда понял, что что-то не так, я, сгорая от предчувствия беды, вломился в его новую, стерильно-холодную квартиру, куда он переехал после того, как его общение с Ёсиро прекратилось.

Тишина. И запах. Слабый, едкий химический запах, смешанный с пылью и... чем-то ещё. Чем-то, от чего кровь стынет в жилах.

Я нашёл его в спальне. Он не лежал в обмороке, не был ранен. Он сидел на голом полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Перед ним на полу лежали пустые упаковки различных препаратов. Я бросился к нему, но не дошёл буквально полметра, потому что мой взгляд зацепился за названия лекарств. Я упал на колени рядом с ним и лихорадочно, в ужасе, начал перебирать упаковки. Это была гремучая смесь из бензодиазепинов и опиоидов, состоящая из таких препаратов, как клоназепам и фентанил. Говоря простым языком, такую смесь врачи называют «коктейлем забвения»: человек теряет самые яркие воспоминания, они удаляются из мозга, словно их стёрли ластиком.

— Господи, Ли, — прошептал я.

Я думал, хуже уже не будет, но я увидел рядом с ним валяющийся диктофон.

Я дрожащими руками включил первую запись.

«Боль — это сбой системы. Привязанность — это уязвимость. Боль — это сбой...»

— Господи! — простонал я. Он, мало того что уничтожал свою память, он ещё и программировал себя на отсутствие эмоций и боли. Это называлось когнитивное расщепление сознания. Он делал из себя робота, не способного чувствовать. Плюс эмоциональное подавление через соматический контроль.

Меня затрясло. Не от страха, а от леденящего, всепоглощающего ужаса. Он... он пытался перепрограммировать себя. Стереть Лирана и оставить только холодную, эффективную машину.

Нет. Нет, чёрт возьми. Нет.

Я упал перед ним на колени, схватил его за лицо. Его кожа была холодной, как у покойника.

— Ли, послушай меня, — я говорил сквозь спазмы в горле, пытаясь вложить в голос всю силу, всю ярость, всю боль. — Ты человек, ты не машина. Боль... от неё не избавиться, её нельзя удалить. Её можно только... пережить. Наши воспоминания делают нас живыми, они могут приносить боль, но они часть нас. Да, Ёсиро ушёл, но, чёрт, вспомни, сколько хорошего было с ним связано! Ран, так нельзя! Он часть нашей жизни, слышишь?

Я говорил и говорил, пытаясь донести до него свои мысли, пытаясь успокоить. Я доносил до него обрывки наших общих воспоминаний, как заклинания, как спасательные круги, которые бросал в бездну его пустого взгляда. Говорил до хрипоты, пока слёзы не потекли по моему лицу.

И вдруг... вдруг в его глазах, в этой ледяной глади, дрогнуло что-то. Мельчайшая трещина. Судорожный вздох, и его тело вздрогнуло.

— Я... я не могу... — выдавил он, и его голос сломался. — ...внутри всё болит... Всё время болит... выворачивает наизнанку, эти эмоции и мысли о нём сводят меня с ума.

И он... разрыдался. Беззвучно, с телом, содрогающимся в конвульсиях, захлёбываясь воздухом. Я просто прижал его к себе, обхватив руками, качая его и приговаривая:

— Всё хорошо. Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Ты не один.

Мы просидели так, кажется, несколько часов, пока его рыдания не превратились в тихую, измождённую дрожь. Он не стал прежним. Прежний Лиран умер в тот год, когда ушёл Ёсиро. Но родился другой — тот, что научился жить с дырой в груди, не пытаясь её больше зашить. Потому что знал: зашьёшь — и от тебя ничего не останется.

***

...Я моргнул, отгоняя влагу с глаз, и снова увидел кухню и пристальный взгляд Ли, который явно понял, о чём я вспомнил.

— Почему именно сейчас, Хён? — он вновь задал мне этот вопрос, но у меня не было ответа. Пока не было. Но я знал, у кого его можно попробовать найти. У меня была давняя знакомая психиатр, я, правда, уже несколько лет не общался с ней. Но это не помешает мне попробовать узнать причину у неё, и, если будет нужно, заставить Ли пройти у неё онлайн-консультацию.

— Ли, дай мне немного времени, я попробую узнать у одной моей знакомой.

Ли прищурился и подозрительно на меня посмотрел.

— Уверен, что она может знать?

Я пожал плечами и честно произнёс:

— Нет, но мы же ничего не теряем, попробовать стоит.

— Хорошо, — согласился Ли.

У меня был ещё один вопрос, но я медлил, неуверенный, что его стоит задавать...

•❅───✧❅✦❅✧───❅•

Ли

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Донхёна. Во мне бушевал ураган самых различных эмоций, но я, после всплеска и фактически истерики от осознания, что я не помню название сигарет, которые курил Ёс, вновь взял эмоции под контроль.

Я знал, о чём вспомнил мой друг: моя постыдная тайна, моя боль и слабость. Но сейчас я уже не винил себя в том, что сотворил; винить было поздно. А вот внезапные возможные последствия моего промаха, совершённого несколько лет назад, меня испугали. Потеря памяти сейчас не входила в мои планы.

Может, это ошибка, и мы просто мнительные. И это случайность, но, смотря на Хёна, я был уверен: он так не думает. Я видел, что у него в глазах какой-то вопрос, но задавать его он не спешил.

Не выдержав его молчания, я произнёс:

— Ну, Хён, давай же, я вижу, что ты что-то хочешь спросить.

— Я... — он слегка замялся, но, словно взяв себя в руки, договорил: — Хотел уточнить о твоём свитшоте. Давно он пропал?

Я задумался.

— Не знаю, мне кажется, я видел его в шкафу перед своим днём рождения.

— Ли... скажи... у тебя есть воспоминания, связанные с Ёсиро и этим свитшотом?

Я пока не очень понимал, к чему ведёт Хён, но в голове, словно вспышка, пронеслось воспоминание нескольких лет назад.

Япония несколько лет назад.

Он был моим летним солнцем в мире, где шли бесконечные дожди. И даже в ту бурю, сам того не зная, он подарил мне самый тёплый рассвет.

Стюардесса объявила о начале снижения в аэропорт Вакканая. За иллюминатором плыла Япония, зелёная и умытая весенними дождями. Донхён спал, прислонившись к окну. А я сжимал в руке телефон и думал о том, что через полчаса увижу его. Ёсиро. Солнце нашей маленькой, хрупкой вселенной.

Он встретил нас в зале прилёта, как ураган. Увидел, замахал руками, и его улыбка осветила весь скучный терминал. Он ворвался в наше пространство, обнял Донхёна, хлопнул меня по спине так, что я чуть не закашлялся, и сразу, без передышки, начал тараторить: как рад, как соскучился, как всё подготовил.

— Друзья мои дорогие! Наконец-то вы прилетели, у меня столько планов! Но сначала — к моей берлоге, потом — завоёвывать мир!

Он повёл нас к выходу, и его энергия была такой плотной, что казалось, он оставляет за собой след из искр. Донхён улыбался своей редкой, по-настоящему беззаботной улыбкой. Я молча шёл сзади, впитывая этот момент: мы трое. Снова вместе. Три друга.

Его квартира в Вакканае была типично мужской: минимализм, слегка переходящий в аккуратный хаос. Но в этом чувствовался он, чувствовалась жизнь. На низком столе ждал настоящий пир — суши, тамагояки, мисо-суп, которого он, по его словам, учился готовить «специально к вашему приезду». Мы ели, смеялись над его историями о неудачных подвигах на кухне, делились новостями. Воздух был тёплым от пара с супа, от смеха, от чего-то такого простого и невозможного — нормальности.

И тогда Ёсиро, с блеском в глазах, выпалил:

— Друзья! Предлагаю завтра не сидеть в четырёх стенах. Отправляемся на культурный отдых! В горы!

— В горы? — удивлённо поднял бровь Донхён.

— Да! Рядом с городом есть отличные маршруты. Не Эверест, конечно, но вид — дух захватывает. Свежий воздух, птички поют… — он посмотрел на меня, и в его взгляде была детская, заразительная азартная искорка. — Ли, ты же не против немного покорить природу своим ледяным взглядом?

Я фыркнул, пряча улыбку.

— Если там есть логичный маршрут и минимальный риск, я не против.

— Вот и славно! Значит, решено!

***

Утро встретило нас ясным, пронзительно-синим небом. Ёсиро, уже полностью экипированный, терроризировал Донхёна, пытаясь надеть на него якобы «счастливую» бандану с изображением какой-то аниме-девушки.

— Хён, это же традиция! Без этого в горы нельзя!

— Ёсиро, сними это немедленно, я похож на идиота!

— Но зато на счастливого идиота! Ли, поддержи!

Я, проверяя содержимое своего рюкзака, лишь покачал головой:

— Донхён и так достаточно своеобразно выглядит по утрам. Не надо усугублять.

Ёсиро расхохотался, а Донхён бросил в меня свернутыми носками. Это было… легко. Невесомо. Мы вышли на улицу, сели в джип Ёсиро, и ветер, врывавшийся в окна, унёс последние следы усталости и напряжения.

Дорога вилась серпантином вверх, открывая виды, от которых действительно перехватывало дыхание. Горные склоны, покрытые густым, изумрудным ковром кедрового леса. Где-то внизу серебристой ниткой блестела река. Воздух был чистым и холодным, пах хвоей и сырой землёй.

Мы оставили машину на стоянке и пошли пешком по узкой тропе. Ёсиро шёл впереди, без устали болтая и показывая на каждую скалу или цветок. Донхён дышал полной грудью, и его лицо было спокойным, какого я не видел давно. Я шёл сзади, наблюдая за ними, и чувствовал странное, тихое счастье. Здесь не надо было ничего просчитывать. Не надо было быть настороже. Можно было просто идти.

Именно тогда я заметил, как на западе, над гребнями гор, стали клубиться тяжёлые, свинцово-сизые тучи. Воздух потерял свою свежесть, стал спёртым, густым.

— Хён, Ёсиро, — я остановился. — Кажется, надвигается гроза.

Ёсиро обернулся, прищурился.

— Да ладно, пронесёт! Такие тучки часто бегают по горам, но дождь редко проливается. Мы почти на вершине, оттуда вид — огонь!

Донхён, всегда более осторожный, помедлил, но азарт и уверенность Ёсиро взяли верх.

— Ладно, но на всякий случай давайте ускоримся.

Мы ускорили шаг. Напряжение вернулось, но теперь это было напряжение гонки со стихией. Через двадцать минут стало ясно, что мы всё-таки проигрываем. Небо потемнело, загрохотало, и первые тяжёлые капли ударили по листьям. Ветер взвыл, рванув с такой силой, что мы с Ёсиро едва удержались на ногах. Дождь обрушился стеной — слепой и ледяной.

— К чёрту вид! — закричал Донхён, едва перекрывая шум. — Надо спускаться!

Но спускаться по размокшей, ставшей скользкой глиняной тропе было самоубийственно. Нас било градом, молнии рассекали небо с пугающей частотой. В какой-то момент порыв ветра стал настолько мощным, что Донхён, у которого была спортивная сумка с нашей провизией и вещами, не удержался и пошатнулся. Сумка выскользнула из его рук и на бешеной скорости полетела вниз, облепляясь грязью и превращаясь в глиняный ком. Раздалось дружное: «Блять!».

Но делать было нечего — оставалось только искать временное укрытие.

— Там! — Ёсиро указал на небольшой выступ в скале, похожий на каменный козырёк. Мы кинулись туда, едва поместившись втроём в сырую, тесную нишу.

Донхён, отряхиваясь, тяжело дышал. Он посмотрел вниз, на склон, тонувший в ливневой пелене, потом на нас.

— Мы все замёрзнем. Я спущусь. Внизу, у подножия, мы проезжали деревню. Доберусь, найду помощь.

— Хён, это безумие! — Ёсиро попытался его схватить.

— Поддерживаю, — произнёс я. — В этом нет логики. А если что-нибудь случится?

— Случится, если мы тут замёрзнем без еды и телефонов. Напомню, они лежали в рюкзаке. Втроём будет дольше, — в голосе Донхёна появилась сталь. Затем он продолжил: — Ёсиро, у тебя ключи от машины? Ты же не положил их в рюкзак?

Ёсиро вдруг потупил взгляд, а затем тихо произнёс:

— Положил. А запасные не брал. Они в квартире остались.

Он пошарил по карманам и протянул ключи от квартиры:

— Найдёшь того, кто отвезёт тебя. Заберёшь ключи от машины, наши вещи и приедешь за нами.

— Хорошо, — кивнул Хён.

— Иди. Осторожно. Держись за кусты. Мы будем здесь, — произнёс я.

Донхён встретил мой взгляд, кивнул и исчез в серой стене дождя.

Sigur Rós — Varúð

Теперь нас осталось двое. В тесной, промозглой каменной щели. Я снял со спины свой чёрный, непромокаемый рюкзак — единственное, что уцелело только потому, что я его не снимал. Открыл его. Внутри были: пачка сигарет, мятные леденцы, бутылка воды, зажигалка, мой чёрный свитшот и… та серая махровая накидка, на которой я иногда сидел на траве. Не плед, конечно, но лучше, чем ничего.

Ёсиро сидел, прижавшись спиной к скале, и дрожал. Его лёгкая футболка промокла насквозь, облепив тело. Губы посинели. Я наблюдал за этой дрожью несколько секунд, чувствуя, как что-то сжимается внутри. Не раздумывая, вытащил из рюкзака свой чёрный свитшот с капюшоном — тёплый, толстый, сухой.

— Одень, — сказал я просто, протягивая ему. — Иначе окончательно замёрзнешь и заболеешь.

Он посмотрел на свитшот, потом на меня. В его глазах промелькнуло столько всего — удивление, нерешительность и что-то тёплое, беззащитное.

— Ли… но ведь ты тоже замёрзнешь…

Я лишь настойчиво протянул свитшот:

— Не замерзну. Одевай.

Он не стал больше спорить. Скинул мокрую футболку — и на секунду я увидел его обнажённые плечи, ключицы, кожу, покрытую мурашками от холода. Я отвёл взгляд, пока он натягивал свитшот. Затем я встал и, развернув махровую накидку, накинул её ему сверху на плечи, стараясь укутать плотнее.

— Спасибо, Ли…

Его голос прозвучал тише обычного, слегка надтреснуто. Я кивнул, садясь обратно, и снова полез в рюкзак. Достал мятные леденцы — мои любимые, которые я всегда таскал с собой. И бутылку воды.

Я протянул ему несколько леденцов. Он взял, посмотрел на маленькие конфетки на своей ладони, и на его лице появилось настоящее, детское удивление.

— Это же твои любимые… Обычно ты к ним никого не подпускаешь.

В его голосе звучал мягкий, почти невесомый упрёк. Я пожал плечами, разворачивая свой леденец:

— Для тебя не жалко. Особенно сейчас.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах опять заплясали те неуловимые огоньки. Он положил леденец в рот, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Мы сидели, прислушиваясь к рёву бури, ели мятные конфетки, и тишина между нами была наполненной.

— Ли…

— Мм?

Он слегка смутился, кивнул на место рядом с собой под накидкой:

— Садись ближе ко мне. Под накидку. У тебя мурашки размером с ложку уже от холода.

Я замер. Это была опасная территория. Слишком близко. Я боялся, что не смогу контролировать нахлынувшие чувства и нарушится баланс, который держался между нами последние несколько лет.

Он, кажется, прочитал моё колебание по лицу. Его взгляд стал печальным, но голос остался лёгким, почти шутливым:

— Я ж не кусаюсь.

Внутри что-то щёлкнуло. Я позволил себе слабость. Пододвинулся, втиснулся под накидку рядом с ним. Он неуклюже накрыл ею и мои плечи, и сам невольно придвинулся вплотную. Наши колени соприкоснулись. От этой внезапной близости по телу пробежал разряд, словно в воздухе повисло невысказанное напряжение. Я отогнал мысль, списав её на холод и адреналин.

Я бросил взгляд на него — и с удивлением обнаружил, что он смотрит на меня задумчиво. Он поймал мой взгляд и тряхнул головой, разбрызгивая капли с мокрых волос, словно пытаясь отогнать какие-то свои мысли.

Мы молчали, смотря на бушующий снаружи ад. Ветер выл, как раненый зверь, молнии вспыхивали, освещая нашу нишу слепяще-белым светом, а гром гремел так, что дрожала скала.

— Надеюсь, Хён успел добраться, — тихо сказал я.

— Должен был, — так же тихо отозвался Ёсиро, но в его голосе не было прежней уверенности.

Мы снова погрузились в молчание. Но теперь оно было словно другим. Мы сидели плечом к плечу, бедро к бедру, и я чувствовал его тепло, несмотря на холод. Чувствовал его запах — не чего-то конкретного, а просто его: граната, его шампуня, дождя и чего-то неуловимого, что было просто… Ёсиро. Я невольно сделал глубокий вдох, словно пытаясь забрать эту частичку с собой, чтобы сохранить.

Мы не заметили, как наши головы, уставшие от напряжения и холода, слегка наклонились друг к другу. Пока они не коснулись. Но никто почему-то не дёрнулся, не отстранился. Это было странно и естественно одновременно. Точка соприкосновения горела, распространяя тепло по всему телу.

Буря бушевала всю ночь. А мы так и сидели, согревая друг друга дыханием и скупым теплом тел. И когда первые слабые лучи рассвета начали пробиваться сквозь разорванные тучи, окрашивая мокрый мир в цвета перламутра и розового золота, мы встретили их вместе. Не разомкнув этой хрупкой близости. Словно боялись, что с первым лучом солнца исчезнет эта магия — магия горы, грозы и чёрного свитшота, в котором он выглядел так… таким… я не знал, как объяснить даже себе.

Это было за полгода до того, как он исчез. За полгода до того, как тишина между нами стала не наполненной, а мёртвой.

***

— Я так понимаю, есть? — тихо сказал Донхён, прищурившись.

Я молча просто кивнул.

— Расскажешь? — осторожно поинтересовался Хён, наклонившись ближе ко мне.

— Да… — ответил я и начал свой рассказ.

Через пятнадцать минут, закончив, я посмотрел на друга. На дне глаз Донхёна плескалась печаль.

— Спасибо, что поделился, — произнёс он, его голос звучал тихо. — Теперь у меня есть больше информации.

— Если ты спросил, значит, у тебя всё-таки есть какие-то мысли насчёт происходящего, — заметил я, стараясь не выдать своего волнения.

— Смутные, — Хён вздохнул, отводя взгляд. — Позволь мне, Ли, пока не делиться ими. Не хочу нагнетать. Позволь мне сначала узнать больше.

Я молча кивнул, понимая, что он прав.

— Хорошо. Я пойду спать тогда. Устал за сегодня. Доброй ночи, Хён, — произнёс я, поднимаясь со стула.

— Доброй ночи, Ли, — ответил он, его голос звучал слишком мягко и от этого как-то непривычно.

Я вышел из комнаты, оставив Хёна в раздумьях, и закрыл за собой дверь, надеясь, что ближайшие дни принесут ясность.

•❅───✧❅✦❅✧───❅•

Донхён

Я смотрел вслед уходящему другу и думал: «Что с ним происходит? Почему сейчас?» Эффект от лекарств и расщепления сознания, которого так добивался Ли с их помощью, так ведь тогда и не произошёл, что было тоже странно. Но тогда я не придал этому значения. Но теперь задумался. Откладывать было нельзя, мне срочно нужен был совет. И как только Ли скрылся в спальне, я достал телефон. Несмотря на позднюю ночь, я всё же решил не ждать до утра.

Через несколько гудков трубку подняли, и молодой женский голос произнёс:

— Помощник доктора Хе Джины слушает.

— Здравствуйте, я могу её услышать?

— Представьтесь, пожалуйста.

— Господин Джу Донхён.

— Мне очень жаль, но госпожи Хе Джины нет на месте. Она улетела в Северную Корею по делам и будет только через несколько недель. Ей нужно что-то передать?

— Да, передайте, что я звонил, и это срочно.

— Хорошо. До свидания.

Я положил трубку. Что ж, оставалось только ждать, и я мысленно помолился о том, чтобы ситуация не ухудшилась. Если было чему ухудшаться.