Часть 4 (2/2)

— А это… мой сюрприз. — Он сделал небольшую, многозначительную паузу. — Мы сегодня обменяемся сюрпризами.

Они шли по заснеженной аллее, тропинка к ледовому дворцу уже виднелась впереди. Тишина между ними была тёплой, но Натан, погружённый в свои мысли, всё сильнее сжимал ремень рюкзака. Он не мог больше ждать. Вопрос вырвался сам, тихо, будто невзначай:

— Мурат, а ты… всё ещё надеешься его встретить? Того фигуриста в бирюзовом?

Мурат слегка вздрогнул, словно вернувшись из далёких мыслей. Он посмотрел на Натана, и в его глазах промелькнула сложная смесь — нежность, вина, решимость.

— Знаешь… в самый первый момент он меня, конечно, поразил, — начал он честно, глядя вперёд на заснеженные ветви. — Такая лёгкость, такая сила… Это было похоже на чудо. Я тогда даже не думал, что такое бывает в жизни.

Он замолчал, чувствуя, как подбираются слова, которые он бережёт для другого момента, для свечей и тишины ресторана.

— Но… это не так просто, как кажется, — голос его стал тише, почти сокровенным. — Всё это связано с тем, что я хочу тебе сказать сегодня. Я… приготовил кое-что. И объясню всё. Обязательно. Только позже, хорошо?

Его слова висели в морозном воздухе — для него самого они звучали как обещание. Для Натана же они отдались глухим эхом отговорки. Сердце ёкнуло знакомой, старой болью. «Позже. Связано. Не сейчас». Знакомый узор.

Натан кивнул, не глядя на него. Его собственная тайна, тяжёлым грузом лежавшая в рюкзаке, будто налилась свинцом.

— Я понимаю, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, почти плосковато. — У всех есть вещи, о которых сложно говорить сразу. Ты не всё знаешь и обо мне, Мурат.

Он на секунду встретился с его взглядом, и в его оливковых глазах мелькнула тень той самой, давней печали.

— Может, и я тебе когда-нибудь что-нибудь расскажу. Тоже позже.

Он поправил рюкзак на плече и, не дожидаясь ответа, сделал шаг вперёд.

— Вон и каток. Кажется, мы как раз вовремя.

Они подошли к зданию ледового дворца. Высокие стеклянные двери отражали их двойные силуэты — рядом, но разделённые теперь этой внезапной, невидимой стеной обоюдной недосказанности. Мурат, сбитый с толку его последними словами и их тоном, хотел что-то сказать, но лишь сглотнул. «Он что-то скрывает? Но что?» Натан же уже мысленно перебирал слова для своего признания, глядя на отражение своей одинокой фигуры в тёмном стекле. Оба решили «объяснить всё позже». Только «позже» у каждого из них означало что-то своё.

***

Натан решился. Пусть этим и закончится вся эта история. Пусть Мурат узнает всё сейчас. Вселенная и так подарила Натану самый лучший день рождения.

Он повернулся к Мурату, чьи глаза сияли в свете фонарей, и сказал:

— Прости, я скоро вернусь. Мне нужно в одно место.

Мурат улыбнулся. Его улыбка была тёплой и искренней, как всегда.

— Конечно, я подожду тебя тут.

Натан ушёл, оставив Мурата одного у борта катка. Мурат облокотился о холодный металл и стал лениво наблюдать за любителями покататься на коньках. Смех, звон коньков, крики падающих — всё это создавало атмосферу праздника, которая так подходила этому вечеру.

И тут на лёд выехал тот, от кого ещё не так давно замирало сердце.

Призрачный фигурист в бирюзовом костюме и маске начал свой магический танец. Его движения были плавными, словно он плыл по воздуху, а не скользил по льду. Каждый поворот, каждый прыжок — всё было исполнено с такой грацией и лёгкостью, что казалось, будто он не человек, а воплощение самой музыки. Он кружился в вихре, оставляя за собой мерцающий след, его тело изгибалось в невероятных позах, а руки рисовали в воздухе неведомые узоры. Мурат невольно залюбовался. Фигурист катался ослепительно, и казалось, что время остановилось.

Но на последнем элементе, который вновь оказался его коронным волчком, фигурист опустился на лёд. И в этот момент, когда он поднял руку, чтобы снять маску, Мурат увидел. Увидел знакомый жест, знакомую линию плеч… знакомую душу, спрятанную под блёстками и позой.

Когда фигурист закончил своё катание, он вдруг подъехал прямо к борту, к Мурату, держа маску в руках.

Мурат ошарашенно… узнал Натана.

Его рот открылся, но он не смог вымолвить ни слова. Горло сжалось, дыхание пропало где-то между восторгом и шоком. Глаза расширились от удивления и какого-то нового, неведомого чувства — острого, как лёд, и тёплого, как та улыбка, что он видел пять минут назад.

А Натан, с лёгкой, едва заметной улыбкой — той, что знал только Мурат, — развернулся и стремительно покинул лёд, оставив Мурата наедине с ошеломлением, грохотом собственного сердца и новой реальностью, которая только что родилась под мерцающими фонарями.

«Не может быть? Это же не сон?..» Мурат остолбенел. Мир сузился до мерцания фонарей в глазах Натана-призрака. А потом — сердце выстрелило в грудной клетке, ноги понесли его сами.

Он бросился в раздевалку...

Его охватило чувство, которое он не смог бы объяснить никому — никогда. Но в раздевалке Натана не было, и тогда он ринулся по коридору и увидел приоткрытую дверь в подсобку. Свет внутри был тусклым, едва разгоняя тени.

Он заглянул.

И увидел Натана.

Тот стоял спиной к двери, не оборачиваясь, и сказал тихо, почти в пустоту:

— Теперь ты знаешь, кто я, и…

— Молчи… — перебил его Мурат, входя и мягко закрывая дверь за спиной. — Молчи и слушай.

Он нежно обнял Натана со спины, прижался губами к его виску. Его шёпот был едва различим, но Натан услышал каждое слово — кожей, сердцем, душой.

— Я люблю тебя, Натан… Я хочу тебя, Натан… Ты опередил меня… я не успел… хотел сказать это вечером, позже… но теперь время не имеет значения. Я говорю это сейчас.

Натан молчал. Из его глаз потекли тихие, горячие слёзы. А Мурат стал гладить его — плечи, грудь, живот — прижимать к себе сильнее, целовать шею, висок, уголок губ, который мог достать. Натан закрыл глаза и отдался этим рукам, этому дыханию, этой дрожи, что шла от Мурата сквозь одежду.

И тогда Мурат ощутил острое, почти паническое желание. Оно накатило не волной, а внезапным, полным погружением — как падение в тёплую, густую воду, где не страшно захлебнуться. Что я делаю… это безумие, пахнущее его кожей, сладкое, как первый глоток воздуха после долгого нырка… — мелькнуло где-то на краю сознания. Но мозг работал исправно, а Мурат его не слышал. Даже прикрытая наспех дверь подсобки его не останавливала.

Он развернул Натана к себе лицом, и мир сузился до точки соприкосновения губ. Это был не поцелуй, а возвращение домой — горьковатый от слёз, липкий от признания, бесконечно правдивый.

— Прости… — шептал он в коротких перерывах между поцелуями. — Пожалуйста, прости… но я не могу это контролировать.

Натан обвил его шею руками, отвечая без слов — открыто, жадно, мокро от слёз и желания. Мурат нащупал молнию на бирюзовом костюме — и расстегнул её. Костюм мягко сполз на пол, лёжа блестящим пятном в полумраке.

Мурат обхватил бёдра Натана, притянул его к себе, прижал кожей к коже — и между ними не осталось ничего: ни лжи, ни масок, ни страха. Только жар, как от расплавленного янтаря, и трепет, похожий на биение крыльев птицы, выпущенной на волю. Он снова выдохнул ему в губы, почти моля:

— Можно? Я… я не могу больше…

Но Натан не слушал. Он опустился на колени, расстегнул брюки Мурата и, обхватив губами его возбуждение, принял его в себя — полностью, без остатка, как принял бы душу.

Мурат дрожал. Он запустил руки в волосы Натана, нежно направляя и регулируя его движения, но потом, спохватившись, мягко отстранил его. Повернул к себе спиной и аккуратно положил грудью и животом на стоящий рядом стол.

— Мой хороший… мой нежный… мой фантастический мальчик… — он целовал его плечи, позвоночник, шептал в самое ухо. — Люблю тебя… Люблю…

Он нежно протолкнул пальцы внутрь Натана, готовя, лаская. Тот охнул — тихо, сдавленно, — и застонал, когда Мурат нашёл нужную точку.

Потом Мурат сменил пальцы собой. Вошёл в Натана медленно, но без остановок, наклонившись над ним и продолжая целовать спину, шею, каждый позвонок. Их ритм родился сам — неровный, порывистый, как пульс под раной, которая наконец затягивается. Движения были мягкими, но страстными, и им хватило совсем немного времени — несколько глубоких, синхронных толчков в полном, доверительном ритме, — чтобы закончить почти одновременно, в тихом, сдавленном крике Мурата и в беззвучной дрожи Натана.

Затем Мурат потихоньку вышел из него и тут же словно очнулся:

— О… Прости… прости… я… я не смог сдержаться…

Натан прижался к нему спиной, не отпуская.

— Натан, тебе холодно… — и Мурат быстро начал одевать его, руки дрожали, но движения были бережными.

А Натан находился в каком-то гипнотическом состоянии блаженства, благодарности, неверия. Его била дрожь, такая, что даже тишина кладовки не могла её заглушить. Дрожь его была как вибрация струны, которую тронули после долгого молчания — робкая, чистая, наполняющая всё тело музыкой, которую он слышал впервые. И он был счастлив. Счастье обрушилось не светом, а тишиной — густой, бархатной, в которой тонули все старые страхи.

***А потом был ресторан. Тот самый, с заветным столиком и свечами. Там уже не было призраков прошлого — только они двое и тихий трепет нового начала.

Все главные слова уже прозвучали в полумраке кладовки, отпечатались на коже и в душе. Мурату оставалось лишь вручить свой подарок — того самого, милого плюшевого пингвина, который теперь казался не просто шуткой, а самым важным послом их судьбы.

Натан взял его в руки, и его лицо озарилось такой чистой, детской радостью, что у Мурата ёкнуло сердце.

— Это тебе, — прошептал Мурат, — на память о твоём ученике-пингвине, великом первопроходце.

— Как… на память? — в голосе Натана дрогнула лёгкая, испуганная нотка, и он поднял на Мурата широко распахнутые глаза. — Мы разве теперь… не вместе?

Мурат склонил голову, и в его смирении читалась лишь безграничная нежность.

— Ну… ты же ещё не сказал мне самое главное.

И тогда глаза Натана вспыхнули таким тёплым, ярким светом, будто в них отразились все свечи в зале и все звёзды за окном. Он протянул руку, нашёл ладонь Мурата, переплёл их пальцы в крепкий, живой узел и произнёс так тихо и так ясно, что каждое слово стало обетом:

— Я люблю тебя, Мурат. Очень.

— Вот теперь, — выдохнул Мурат, прижимая его руку к своим губам, — теперь я твой. Навсегда. А ты — мой самый долгий, самый светлый и самый хороший день. С днём рождения, моё счастье.

Позже, когда вечер мягко укрыл их комнату тёмным, нежным одеялом, они лежали в обнимку. Тела, уставшие от страсти и сбросившие груз тайн, были расслаблены и счастливы. Мурат не отпускал Натана ни на миллиметр, и в этой тишине, под шёпот ночного города, между ними снова возник разговор. Тот, который был невозможен раньше.

И Натан рассказал. Подробно, без утайки, о той роковой минуте на льду, о боли, которая оказалась сильнее медали, о страхе, что он больше никогда не сможет дарить людям то чувство полёта, которое когда-то было его жизнью. Мурат слушал, не перебивая, лишь изредка проводя ладонью по его спине, сглаживая невидимые шрамы.

— Натан, — тихо спросил он, когда тот замолчал, — почему ты не хочешь быть тренером? Я был бы первым в очереди на твои уроки. А Валерка… Валерка с ума сойдёт от счастья. Ты его кумир.

Натан задумался, глядя в потолок, и в его глазах, наконец, не было страха — только лёгкая грусть и понимание.

— Я просто… не был готов. Думал, что если не могу летать сам, то не имею права учить других. Но теперь… — он повернулся к Мурату, и в его улыбке появилась та самая, новая, зрелая уверенность. — Теперь я вернусь. И обязательно научу вас. Вас обоих.

Это было как обещание нового витка в его жизни, и Мурат, улыбнувшись, нежно поцеловал его в висок.

Они заснули сплетённые, цельные, наконец-то нашедшие не просто друг друга, а самих себя в отражении любви другого.

И вся их жизнь, которая ждала впереди, стала похожа на то самое утро, когда Мурат впервые услышал его слова.

Она была полна простых и прекрасных вещей: запаха кофе из «Академии вкуса», куда Мурат теперь заходил не за порцией кофеина, а за порцией улыбки; звонкого смеха на переполненном катке, где Натан терпеливо поправлял стойку Валерки, а Мурат, уже вполне уверенно, выводил свои «змейки» рядом; тёплых воскресных обедов у Дарьи Сергеевны, где на полке, между семейными фотографиями, занял почётное место пухлый плюшевый пингвин.

Бирюзовый костюм так и остался висеть в шкафу — не как память о боли, а как часть пути, который привёл их друг к другу. А фраза, с которой когда-то начинался их день, с которой когда-то началось всё, теперь звучала иначе. Она обрела вторую половину.

Каждое утро, прощаясь на пороге, они целовались, и Натан, глядя в бездонные серебряные глаза Мурата, говорил:

— Хорошего дня…

А Мурат, прижимая его ладонь к своему сердцу, где теперь навсегда жила его душа, дополнял:

— …и всей нашей жизни, Натан.

И это был не просто конец. Это была оставленная дверь, открытая в будущее — для двоих.