/26. Ангел (1/2)
Восемь — а вернее, уже даже девять — лет, прошедшие с их последней встречи, совсем не изменили Пурус, если закрыть глаза на еще яснее обнажившуюся старость, подкрашенную серыми тенями бедности.
Поторговавшись с владельцем постоялого двора в соседнем крупном городе (не Омме, само собой), он нанял повозку, запряженную одним жирным и ворчливым конем, забился в нее, изучая почти исследовательским взглядом затылок кучера, и покатился по размокшим, раздолбанным дорогам, таким же жалким, как и весь город. Кучер по пути успел понарассказывать ужасов о том, что в Пурусе уже совсем ничего не осталось, ничегошеньки, ни домика, ни магазинчика, но все это оказалось ложью. На горизонте всплыла церковь отца Августа — очаровательная, величественная и чистая, как всегда; ее пришлось миновать, потому что дело явно требовало быть сделанным прежде всего, и дорога лежала к дому графа. На — что сказать! — действительно обшарпанных улочках, тем не менее, сохранилось несколько заведений, очевидно, еще рабочих, и Дэмиан даже с радостью отметил про себя относительно чистую витрину кондитерской, которую смутно помнил с детства, и вполне пристойный вид постоялого двора — оба эти пункта занимали свое место в списке, выданном верховным архимагом, и раз их не придется основывать с нуля, переговоры с графом пройдут немного легче.
Испытывал ли он что-то внутри по поводу возвращения домой? В пути, а особенно в ожидании, затянувшемся на добрые полгода, Дэмиан то и дело вздрагивал от уколов ностальгии, от смутного опасения всей той феерии чувства, что могла разбудить в нем родина, от предвкушения слез, объятий и романтического, щемящего желания остаться на знакомой с детства земле навечно, бросив позади все те перспективы, что рисовала перед ним академия. Но стоило только колесу повозки заехать на территорию Пуруса, едва лишь черные шпили храма Абети Аинай показались на горизонте, как в душе настало завидное, нерушимое спокойствие, сравнимое разве что с равнодушием каменного идола, возвращенного на законный постамент, и старенькие улицы своего города Дэмиан осматривал с интересом дельца, обмысляющего новую сделку, а вовсе не блудного сына. Не так уж много здесь было пережито, а хорошего — еще меньше; и между тем мальчишкой, что покидал эту дыру, и высоким, ослепительно красивым, уверенным в себе мужчиной в походной зеленоватой мантии не было практически ничего общего. Только разве что глаза. Только воля, нерушимая и бесконечная.
Графский дом стоял все еще на своем холме, такой же красивый, розовый, сладкий, как в воспоминаниях, правда, персиковый сад, некогда заполненный невоспитанными садовниками, почти исчез, деревья стояли разросшиеся и плешивые, о плодах не могло идти и речи, а на стенах самого дома явно уже преступно давно не обновляли краску; но как только Дэмиан постучался, ручка так же повернулась, и на пороге появился, кажется, тот же самый мальчик в желтеньком костюмчике, только девять ушедших лет безжалостно проехались по его лицу, превратив из юноши в мужика.
— А... — он сперва уставился волком, но увидел зеленую мантию, посох за спиной и облаченные в дорогие перчатки руки, и тут же начал смотреть зайцем. — Вы! Из академии!
— Наверное, я, — с легким оттенком иронии ответил Дэмиан, гадая: помнит ли этот бесчеловечно состарившийся идиот их первую встречу, приходят ли к нему во сне синие глаза? — Граф должен быть предупрежден о моем визите.
— Само собой! Конечно! Проходите, мену, просим, мену! — лакей отвесил такой глубокий поклон, что чудом не расквасил себе физиономию о собственный порог, и посторонился, махая рукой на холл. — Пожалуйте, мену!
Мену пожаловал, прошел вперед, пристукивая каблуками, огляделся еще раз, пытаясь узнать эту комнату, которую в тот раз со страху запомнил так ярко, что до сих пор иногда оказывался в ней посреди кошмарного сна и чувствовал унизительный пинок пониже спины. Но тогда он был мальчишкой, которого даже на порог не пустили. А теперь — мену. Из академии.
— Граф приказал выделить для вас комнату в особняке, мену, — произнес лакей, мелкой семенящей походкой ступая рядом, словно барышня в преступно неудобном платье. — Он захочет поговорить с вами сразу же, но мы, понятное дело, выделим время, чтобы вы перекусили, отдохнули...
— Желаю увидеть его немедленно, — холодно и даже остро произнес Дэмиан, до полуобморока наслаждаясь возможностью желать в графском доме.
— Да, как скажете, — смиренно отозвался лакей. — Я провожу вас в кабинет графа, а затем приглашу его. Пожалуйте, господин, по лестнице вверх...
Дэмиан шел медленно, величаво, впитывая кожей каждое мгновение своего триумфа; но как только перед ним открылась одна из тяжелых дверей коридора, один-в-один как дверь сигарной комнаты, он развернулся на пятках и жестом задержал уже собиравшегося уходить лакея прочь.
— Слушай, — сказал он, заглядывая в морщинистые глаза, — а ты меня не помнишь?
— Простите?
— Реально, не помнишь? Эти глаза? — он указал на свое лицо. — Да я же твой земляк! Я же отсюда, из Пуруса. И девять лет назад приходил к графу с огромной просьбой, после чего меня унизили, выставили, а ты еще и по заднице пнул так, что я подлетел и растянулся у вас перед крыльцом. И ты не помнишь?! С ума сойти!
За время этой короткой истории мужчина сменил несколько оттенков лица, от бледного к зеленому, синему и, наконец, такому красному, словно его резко разбил жар; вспомнил.
— Простите, я... вы...
— Дель Драгон! Дэмиан дель Драгон! Дель Драгон! Иво и Юлианы сын!
”Дель Драгон”, — повторил лакей одними губами и рванулся прочь с такой скоростью, что даже смял ногами ковер.
Дэмиан одним резким пинком все поправил и прошел вглубь кабинета с лицом человека, которому тут все принадлежало — или в скором времени будет принадлежать. В центре этой комнаты, надо сказать, слишком маленькой, стоял крупный стеклянный глобус, окруженный невысоким деревянным заборчиком, явно работы какого-нибудь именитого мастера — маленькое напоминание о тех временах, когда графство Пурус имело деньги и влияние, а его глава мог позволить себе маленькие слабости. У стены напротив входа теснился стол, кое-как уместившийся между двух книжных шкафов, судя по слою пыли, совершенно не вызывавших у хозяина интереса; к столу с одной стороны приставили кресло с вытертыми подлокотниками, а с другой — относительно комфортный стул, ярко-красный, вероятно, притащенный из столовой в ожидании дорогого гостя. На полу лежал старенький ковер, который необходимо было выбить, явно прикрывавший трещины в половицах, а под потолком висела люстра с оплывшими, жирными свечами — Дэмиан осознал, что ближайшие пару дней ему придется жить без электричества.
За спиной раздались испуганные, беглые шаги, и граф — жалкий худой старик с абсолютно лысой макушкой, окруженной невероятно густой седой шевелюрой, как опушка леса — появился в поле зрения, схватившись за косяк. Тело почти истощенное (болезнь?), ногти какие-то тусклые, половины зубов в наличии нет (а был ли он таким же жутким, когда они виделись в прошлый раз?), но: фрак новый, сидит по фигуре как следует, явно шит на заказ, цвет яркий, апельсиновый, даже красивый, и воланы рубашки, торчащие из рукавов, чистые, накрахмаленные — граф еще совсем не нищий.
— Дэмиан!
— Нет-нет-нет, и не рассчитывайте, — он скрестил руки на груди и высоко поднял подбородок, умирая от счастья. — То, что я происхожу из Пуруса, не значит, что вам можно со мной фамильярничать.
— Я помню тебя, мальчик мой. Я помню...
— Тем хуже, потому что я помню тоже, помню, как ты меня унизил, заставив отплясывать на твою потеху. Может, и сейчас станцуем? Я стал повыше, но телом владею лучше, — он поднял руки над головой и потряс бедрами, наслаждаясь каждой испуганной искрой, зажегшейся в глазах несчастного графа. — Нет-нет, давай сперва созовем сюда побольше зрителей, чтобы они могли надо мной потешаться всласть, а потом я что-нибудь исполню. Это же так весело! Так весело!..
Граф отмер, прошел в кабинет, ударив по лицу ароматом дорого одеколона, ловко пролез к своему столу (только человек такой жалкой комплекции смог бы протиснуться с подобным изяществом в настолько узкий проход) и занял свое место, сразу снова став графом Пурус.
— Если ты пришел сюда из ненависти, — заговорил он куда спокойнее, — то выбрал слишком сложный путь. Мог просто приехать и придать нас всех огню. Но ты в дипломатической миссии. Давай говорить о деле.
Дэмиан немедленно почувствовал, что граф перехватил поводья, и ощутил свою слабость и беспомощность перед его лицом; вспомнил тот день, когда сигарная комната стала его личной пыточной, и вернул огонь в свою грудь.
— О деле так о деле, старичье, — плюнул он презрительно, подходя к столу и громко хлопая по нему ладонью, отчего на столешнице будто сама собой материализовалась папка, заполненная требованиями академии. — Финансовые дела у тебя отвратительно идут, это сразу видно. Тебе нужны деньги. У нас есть деньги. Мы готовы их тебе дать. Но лишь от тебя зависит, подлижешься ли ты ко мне достаточно, чтобы я признал твой вонючий вертеп подходящим местом для своих коллег. А то есть, знаешь ли, и другие варианты...
И даже не слукавил — другие варианты были — и граф вздохнул, осознавая свое положение, взял трясущимися руками папку и открыл на первом же листе.
— Быть с вами — значит, быть против короны, — сказал он прямо. — Император Элементов не жалует всех, кто заводит дела с академией Архимагии, точно так же, как император Порядка. Тем не менее, меня он не жалует в принципе, как можно догадаться...
Дэмиан скрестил руки на груди и плюхнулся на стул — тот заскрипел в ужасе, явно уже относивший положенное ему на роду количество задниц.
— Быть с нами — значит, быть с лучшими. С Магика.
Граф Пурус оторвал глаза от папки и посмотрел устало, зато сразу в самую глубь.
— Кем ты стал, Дэмиан дель Драгон? Чем ты стал?
Дэмиан улыбнулся до боли в щеках и прицокнул языком.
Архимагом.
Ужин сервировали в саду, в окружении роз, гортензий, лилий и камелий, и от этого пейзажа Дэмиану вдруг сделалось невыносимо грустно — как там поживает Эльза в своем Мораньском чертоге, нашла ли место и время для цветов, украшает ли еще волосы жемчужинами?..
Стол был круглый, довольно маленький, но за ним ожидалось всего четыре персоны, включая дорогого гостя, так что места должно было хватить, а ограниченность площади сумела бы прикрыть позорное отсутствие изобилия в блюдах. Дэмиан явился точно ко времени и застал слуг, завершающих сервировку: уже стояли тарелки, накрытые забавными тряпичными колпачками от насекомых, хрустальный графин с чем-то кроваво-красным внутри, наверное, ягодным, и служанка протирала в последний раз бокалы, смешно сидевшие на низковатых ножках, а слуга раскладывал фрукты по двухэтажной этажерке.
Граф появился через минуту после того, как Дэмиан уселся, не глядя на слуг.
— Как тебе нравится твоя комната?
— Маленькая, темная, плохо пахнет, — холодно ответил он, хотя на деле комната его устроила. По сравнению с его царством в общежитии, там было море места, куча мебели, совершенно не нужной, и даже пара излишеств в виде картин на стенах, присутствовала; но граф обойдется без этого знания.
— Вот как. Что ж, мы, видимо, должны обсудить, какие условия вы ожидаете от нашего постоялого двора, если это по вашему мнению ”маленькая”...
— Это по моему мнению, — с угрозой в голосе сказал Дэмиан. — Не ”нашему”. Какой вы непонятливый граф...
— Дэмиан...
Имя соскочило с губ старика, как букашка, незначительная и даже назойливая, и в жилах снова закипела кровь, на этот раз в несколько раз сильнее, чем прежде; слуга положил на этажерку последнее яблоко, опустил корзинку и повернулся, позволив себе взгляд на гостя; а гость решился посмотреть в ответ.
И едва удержался на стуле.
— Стефан?!
Красивое лицо с мягким овалом, немного даже как будто бы женским; светло-каштановые волосы мягко обрамляют его, по-прежнему нежно завиваясь на концах, губы яркие, словно у вампира из страшных историй, сочные, притягивающие взгляд, а глаза — сапфировые, ослепительные, сверкающие сильнее драгоценных камней, еще и подсвеченные изнутри какой-то особой возвышенностью, мудростью, нежностью; Стефан дель Драгон.
— Дэмиан...
Стефан поднял руки и прижал к груди, от мягких щек отлила кровь, но затем руки повисли, будто бы в ужасе, словно бы в отчаянии; и Дэмиан немедленно почувствовал себя уродливым, жалким и таким неважным, что захотелось заплакать.
— Ты теперь слуга, — произнес он с обидой, словно Стефан сделал это нарочно, назло, чтобы навредить, — какой ужас...
— Девять лет прошло, — почти шепотом сказал Стефан, — и это все, что ты мне скажешь?