Испытание на прочность (1/2)
Алья сжимала в кулаке флешку, ощущая её вес, многократно превосходящий физический.
Это был не просто кусок пластика, это было оружие, способное остановить войну.
— Что ты будешь делать теперь? — тихо спросила она Кима, который всё ещё сидел с ней.
Тот отрешённо смотрел на свой новый, нетронутый бокал.
— Не знаю. Вернусь к ней. Сыграю свою роль до конца. Если я исчезну, она заподозрит неладное и примет меры, возможно, даже более отчаянные. Она... как раненый зверь в ловушке и сейчас опаснее всего.
— Ты прав, — Алья кивнула, её журналистский ум уже анализировал риски, — нам нужно действовать быстро, пока она не поняла, что ты перешёл на другую сторону. Мы передадим это нашим адвокатам и подготовим встречный иск. А тебе... тебе нужно вести себя как обычно. Ничего не менять.
Ким горько усмехнулся.
— Вести себя как обычно? Легко сказать. Как я должен смотреть ей в глаза, зная, что за её спиной передал её смертный приговор?
— Ради Эммы, — жёстко напомнила Алья, — вспомни её лицо на той фотографии. Ты сейчас – её единственный шанс.
Эти слова сработали.
Плечи Кима расправились, в глазах появилась твёрдость, заместившая хаос и отчаяние.
Он кивнул.
— Хорошо. Я свяжусь с тобой, если что-то узнаю. Будь осторожна. Если она поймёт, что ты за всем стоишь...
— Я знаю, — Алья сунула флешку во внутренний карман куртки, — у меня есть свой компьютерный гений для защиты.
Она встала, оставила деньги на столе за выпивку и, бросив последний оценивающий взгляд на Кима, вышла из бара, растворившись в ночи.
Ким ещё несколько минут сидел в одиночестве, пытаясь привести в порядок мысли и надеть обратно маску влюблённого и преданного жениха.
Это была самая трудная роль в его жизни.
В это время тиканье напольных часов в гостиной отбивало каждую секунду её растущего раздражения.
Хлоя стояла у панорамного окна, стиснув в руке хрустальный бокал, давно забытый с вечера. В отражении в тёмном стекле виднелась её идеальная, холодная маска, но под ней клокотала буря.
”Где он?”
Мысль билась в висках, как навязчивый ритм.
Ким всегда был пунктуален.
Слишком пунктуален. Его предсказуемость была одним из тех качеств, что сначала раздражали, а потом стали удобными.
”Задержался на встрече? Пробки? Нет... Он бы написал. Всегда пишет”, — продолжала думать она, отхлебнув из бокала.
Алкоголь не приносил ни тепла, ни успокоения, лишь обжигал горло, подпитывая внутренний огонь.
Её пальцы сжали стекло так, что оно чуть не треснуло.
”Он что-то скрывает. Я видела это в его глазах. Эта тень... Эта неуверенность”, —мысль о том, что её последний оплот, её верный оруженосец, может дать трещину, была невыносима.
Это было похоже на предательство собственной тени.
Если он дрогнет, то под ногами рухнет последняя твёрдая почва. Ведь всё держалось на нём — на его деньгах, его связях, его слепой вере в неё.
Взгляд упал на папку с документами, лежащую на столе.
Новый иск.
Ограничение прав для Адриана. Хороший ход, сильный. Но... медленный.
Суды, бумаги, адвокаты.
А времени, как назло, катастрофически мало. Нужно было что-то более быстрое. Что-то, что могло бы обрушить карточный домик её врагов одним точным ударом.
И тут её озарило. Взгляд, скользящий по собственному отражению, будто поймал другую картинку.
Воспоминание. У пруда. Маринетт Дюпен-Чен.
Эти широкие, наивные, голубые глаза, наполненные сначала недоумением, а потом... да, потом в них вспыхнул огонёк.
Огонёк ярости. Сдержанной, подавленной, но настоящей.
Идея родилась мгновенно, как вспышка молнии за окном, осветившая на секунду её искажённое лицо.
— Она... Она слабая, — прошептала себе Хлоя, и губы растянулись в безрадостной улыбке.
Адриан закалён сталью разочарований. Его не возьмёшь на эмоции. Эта рыжая стервятница, Алья, слишком хитра и осторожна. А вот эта... эта нянька.
Она вся — сплошное чувство. Она любит. Любит Адриана, любит Эмму.
А там, где есть любовь, есть и самые уязвимые места.
План начал вырисовываться в её сознании с кристальной, жестокой ясностью.
Заставить её взорваться на публике. Создать неоспоримые доказательства её ”нестабильности”, ”истеричности', ”неспособности контролировать себя” — всех тех качеств, которые суд ненавидит видеть в человеке, претендующем на роль матери.
Она лихорадочно стала обдумывать методы:
Публичная провокация. Не тайная встреча, а нечто при свидетелях. Может, прямо в офисе «Agreste»? Или в том самом кафе, где они сидят. Нужно застать её врасплох, когда она будет с Эммой. Эмма — идеальный катализатор.
Игра на самых больных струнах. Напомнить ей, что она никто. Чужая женщина, играющая в семью. Напомнить и постараться убедить, что Адриан её использует.
Словно иглой, тыкать в старые раны — в неудачи в личной жизни, в её одиночество. Сказать что-то об Эмме. Что-то ужасное. Что она никогда не заменит ей настоящую мать. Что, когда Хлоя заберёт её, Эмма даже не вспомнит о Мари.
Съёмка. Всё это должно быть заснято. Скрытой камерой, телефоном сообщника. Нужны крики, слёзы, может, даже попытка броситься в драку.
Идеально, если Маринетт её ударит. Это будет джекпот.
Хлоя медленно повернулась от окна, её глаза горели холодным, расчетливым огнём.
Нервозность, вызванная отсутствием Кима, ушла, сменившись леденящей решимостью.
Он стал переменной, которую она пока не могла контролировать. Но Маринетт... Маринетт была константой.
Константой слабости.
”Хорошо, Если ты не хочешь быть на моей стороне, Ким, мне придётся закончить эту войну без тебя”, — подумала она, подходя к бару, чтобы налить себе ещё виски.
Хлоя подняла бокал в тосте перед своим отражением.
— За твои больные, сентиментальные нервы, Маринетт Дюпен-Чен. Надеюсь, они подведут тебя.. как следует.
Слелав глоток, на её лице застыла маска спокойной, непоколебимой жестокости.
План был созревшим яблоком, готовым упасть и разбиться о голову её врага.
Оставалось лишь выбрать момент и сорвать его.
***
В это время в скромной, но уютной квартире Альи царила атмосфера, схожая со штабом перед решающим сражением.
Воздух был густ от запаха кофе и напряжения.
— Итак, он сдал её, — Адриан сжимал в руках флешку, будто это была граната с выдернутой чекой, его лицо было бледным, но взгляд оставался твёрдым, как сталь, — у нас есть всё. Переписка, переводы, аудио.
— Это беспрецедентно, — Маринетт сидела, закутавшись в плед, на диване. Она выглядела измотанной, но в глазах горела та же решимость, что и у Адриана, — но что мы будем с этим делать? Просто отнесём в суд?
— Не просто, — Алья расхаживала по комнате, как тигр в клетке, а её рыжие волосы были растрёпаны, на лице — следы бессонной ночи, но ум работал с бешеной скоростью, — мы передадим это нашим адвокатам утром. Они подготовят встречный иск с обвинениями в клевете, подлоге, шантаже и попытке подкупа. Но это займёт время. А пока...
Она остановилась напротив Маринетт и присела на корточки, глядя ей прямо в глаза.
— Пока Хлоя не сдаётся. У неё осталось одно оружие.. отчаяние. И она направит его на тебя, Мари.
Маринетт вздрогнула.
— На меня? Почему?
— Потому что ты – сердце этой новой семьи, — тихо сказал Адриан, подходя к ней. Он сел рядом и взял её руку. Прикосновение было твёрдым и тёплым, якорем в бушующем море, — она знает, что ранить тебя — значит ранить нас всех. И знает, что ты... что ты чувствуешь всё слишком сильно.
— Хлоя может провоцировать тебя, — продолжила Алья, — публично. Будет оскорблять, лгать, может, даже затронет Эмму. Её цель – заставить тебя взорваться. Записать твою истерику и представить в суде как доказательство твоей невменяемости.
Маринетт почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
Она вспомнила их встречу у пруда, тот едва сдерживаемый гнев, ту ярость, что поднималась в ней при виде этой женщины.
— Я... я не знаю, смогу ли сдержаться, — честно призналась она, и голос дрогнул, — когда она говорит об Эмме... когда смотрит на меня с таким презрением...
— Ты сможешь, — Адриан сжал руку сильнее, — потому что теперь ты знаешь её план и будешь к этому готова. Её слова — это просто шум. Яд, который не должен достичь твоего сердца. Твоё молчание и спокойствие сейчас – это наше самое мощное оружие.
— Он прав, — поддержала Алья, — твоя лучшая реакция – отсутствие реакции. Холодная вежливость и уход. Ты просто развернёшься и уйдёшь. Никаких споров, никаких оправданий. Лиши её зрителя, лиши её драмы. Без этого спектакль бессмыслен.
Маринетт закрыла глаза, делая глубокий вдох.
Она представляла себе лицо Хлои, её ядовитые слова. И представляла, как просто... отворачивается. Как не даёт того, чего та хочет.
Это казалось невероятно трудным, почти невозможным.
Но ради Адриана.. Ради Эммы..
— Хорошо, — выдохнула она, открывая глаза, в них теперь была не неуверенность, а сосредоточенность бойца, — я постараюсь. Я буду просто... уходить.
— Мы все будем настороже, — сказал Адриан, — я поговорю с охраной в офисе. Алья, ты сможешь отслеживать её перемещения?
— Нино уже работает над этим, — кивнула Алья, — если она назначит встречу или появится где-то рядом с тобой или Эммой, мы узнаем одними из первых.
Они составили план: адвокаты готовят удар на юридическом фронте, Алья и Нино обеспечивают информационную разведку, а Адриан и Маринетт укрепляют оборону, особенно моральную.
Они были командой.
И впервые с начала этой войны у них было реальное преимущество.
***
Ким вернулся под утро.
Он был бледен, под глазами залегли тёмные круги, одежда пропахла дымом и алкоголем.
Мужчина надеялся, что Хлоя уже спит, но свет в гостиной говорил об обратном.
Она сидела в своём кресле, всё в той же позе холодной статуи.
Бокал был полон.
— Наконец-то, — её голос прозвучал ровно, без нотки упрёка, что было хуже любого крика, — я начала волноваться.
— Извини, — его собственный голос прозвучал хрипло, — деловые встречи затянулись. Потом... засиделся в баре, чтобы прийти в себя.
Он подошёл к бару, налил себе воды, чувствуя, как её взгляд сверлит спину. Каждый нерв в теле был натянут как струна.
Он должен был играть свою роль.
Роль уставшего, подавленного, но всё ещё её человека.
— Какие-то неутешительные новости? — спросила она, и в голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая забота.
Ким обернулся, опёрся о стойку бара.
Он решил, что лучшая защита — это полуправда, прикрытая искренним, хоть и наполовину, отчаянием.
— Новости о том, что я помогаю разрушать жизнь ребёнка, сложно назвать утешительными, Хлоя, — он провёл рукой по лицу, — я... я просто сидел и думал. Обо всём этом. Это начинает казаться... неправильным.
Она медленно поднялась с кресла и подошла к нему. Движения были плавными, как у змеи.
— Неправильным? — она подняла бровь, — спасать свою дочь из лап невменяемого отца и его авантюристки-любовницы? Разве это не долг матери?
— Ты знаешь, что я не об этом! — голос его дрогнул, и на этот раз это не было игрой.
Это была настоящая боль.
Боль от осознания, кому он всё это время служил.
— Я видел их, Хлоя! Видел Эмму с этой... с Маринетт. Она счастлива! Она её обнимает, как мать! А мы... мы подделываем справки, подкупаем людей... Разве это путь? — наконец сорвался он.
Хлоя замерла в сантиметре от него, прищурившись, пристально посмотрела на него.
— Ты начал верить их сказкам, Ким? — шёпот был обжигающе холодным, — ты поверил этой истеричке, которая втирается в доверие к богатому начальнику? Или, может, уже встретился с ней? С этой рыжей журналисткой?
Сердце Кима ёкнуло.
”Она подозревает. Она всегда подозревает”, — подумал Ле Тьен, не дрогнул.
— Нет. Я ни с кем не встречался. Просто... устал от грязи. Я люблю тебя, Хлоя. Но не уверен, что смогу вынести, то.. во что эта любовь превращает нас обоих.
Он посмотрел на неё, и в его глазах стояла неподдельная мука.
Мука человека, разрывающегося между слепой преданностью и пробудившейся совестью.
И это, наконец, удовлетворило её.
Его смятение, его боль — это было понятно.
Это была эмоция, которую она могла распознать и использовать. Это не было холодным, расчетливым предательством.
Выражение её лица смягчилось.
Она положила ладонь ему на щёку. Прикосновение было холодным, обжигающее леденеющим, будто принадлежало Снежной королеве.
— Всё будет хорошо, милый, — прошептала она, — скоро всё это закончится. У меня есть новый план. Быстрый и эффективный. И тебе не придётся пачкать руки. Просто будь рядом.