Наяву. (2/2)

Лукас стоит, сложив руки крестом и скользит по ним чутким в подозрении взглядом. Его лицо умещает в себе смесь раздражения, усталости и такой невероятной, почти братской заботы, что становится не по себе. Майк дергается, стукнувшись пальцами об открывающуюся дверцу шкафчика — его костяшки ещё саднят. Он кривится от боли.

— Я отошёл от вас на две минуты поговорить с мистером Кларком, — начинает он, поднимая брови, — две чертовы минуты, Майк. Возвращаюсь, а вы… — он обводит их рукой, — играете в Санта-Барбару, где Иден и Круз не знают, как разговаривать, потому что им мешают собственные яйца, но умело отстаивают свою честь перед другими.

Майк краснеет до ушей. Уилл хрипло кашляет в кулак. Он чертовски устал, безумно смущён и диалог, который начинает Лукас, явно идёт не в то русло.

— Лукас, это не… — начинает Майк.

— Это именно то, о чём я сказал, — Синклер отмахивается от него, как от назойливой букашки, и наконец-то смотрит на потерянного Уилла, улавливая его скованность, — и скажите спасибо, что я пришёл, пока вы не начали.. Ай, черт с вами.

Тишина падает на них кирпичом. Майк кривится так, словно ему ответно прилетело по зубам. И лучше бы это был идиот Энди, чем правдолюб Лукас, потакающий им большим нянем.

Нянь, тем временем, подходит ближе.

— Майк, покажи руку.

Майк мямлит отвли-всё-нрма-ально, но Синклер ловко хватает его запястье.

—  Да у тебя тут уже всё опухло, — Лукас цокает языком, — Красавчик! Дал в морду тигру, зато лишился собственных пальцев. Отличный обмен.

Майк пытается выдернуть руку, когда Лукас жмёт её сильнее, ухватываясь за костяшки.

— Больно, эй! Полегче!

— Так не суй кулаки в рожи людям, которые превосходят твою задротскую щуплость, — отрезает Лукас, — Что я вообще вам сказал пять минут назад? Не нарывайтесь? Держитесь вместе? Используйте мозг? Найдите Дастина?

Он тычет в них указательным пальцем, как в провинившихся щенков, нассавших на диван. Уиллу думается, что это не должно ощущаться так унизительно. Благо, Синклер не дотянулся до майкового загривка своими загребущими руками, в попытке натыкать мордой в его же кулак шипящим: на-уиллер-идиот-смари-куда-влез.

Сжалился? Не похоже.

— А вы что сделали? Ты, Майк, пошёл бить людей, у которых рот и мозг — это, черт возьми, отдельно функционирующие биологические единицы. А ты, Уилл… — Лукас разворачивается к нему с озадаченным ужасом, — …ты просто решил с почином умереть на их руках ради пафосной фразы? Ну охуеть теперь!

Уилл морщится. Формулировка грубая, бьёт по взвинченным мозгам и Байерс бросает на него долгий, недовольный взгляд, чеканя фразу с шипящим раздражением:

— Я не собирался умирать.

“И прекрати играть в мамку, Синклер” — тает на губах невысказанным плевком.

Уиллу становится совестно. Он знает, откуда в Лукасе столько переживаний, но они давят его шею тем же удушьем, мрачно похожим на рвение материнской защиты Джойс, ухватившейся за опеку над сыном с тревожным фанатизмом.

— Ну да, конечно, — Лукас закатывает глаза, — обычно, именно так и говорят люди с явным желанием поймать кулак рожей.

Он беспечно дергает Майка за плечо и разворачивает его к себе полностью, осматривая руку полевым медиком.

— Лёд нужен. И бинт, если хочешь, чтобы она не опухла до размера твоей идиотской башки.

— Эй! — возмущенно вопит Майк, — Синклер, ты...

— Заткнись, этот диагноз медицинский, — сухо отрезает новоиспеченная мамка, но дрогнувшие губы выдают его полуулыбку.

Уилл всматривается в Лукаса, и в груди становится тепло. Он лыбится этой перепалке, но червь, привычно выедающий его тревогой, обещает нагрянуть позже.

Шепотом изнанки, домом на Морхед-стрит, голосом Векны в голове — неугасающими сомнениями.

Руминацией крутить события до тошноты, вдумываться, как бы он мог ответить, и утопать в беспомощности. Погрязнуть в собственной жа-лос-ти.

— А теперь, — говорит Лукас, раздвигая плечами пространство между ними, — вы двое перестанете вести себя как идиоты и доверитесь мне, как вашему верному путеводителю, — он обхватывает их плечи, похлопывая по мере обращения к каждому: — Майк в медкабинет. Уилл тоже, на случай если у тебя всё-таки что-то щелкнуло в шее или башке, пока опытный долбоёб Энди тебя тряс. Мы не можем так рисковать.

“Я не могу вами рисковать” — мысленно улавливает Уилл и слышит в этом одновременно столько заботы и скорби, нерастраченной на Максин, что его сердце сжимается тисками. После уроков они обязательно наведаются в больницу.

Уилл хмыкает, но покорно кивает. Уиллер отзывается слабым протестом.

— Я сам мог бы пойти.

— Мог бы, — спокойно отвечает Лукас, — но ты не пойдёшь. Потому что ты, Майк, застрял в режиме клятой Кобры<span class="footnote" id="fn_40936558_2"></span> с заевшим “тронь-Уилла-и-я-тебя-сожру”. И я не дам тебе в таком состоянии встретить по дороге очередного тигра и лишиться ещё одной руки.

Лукас сводит их в кучу лёгким толчком в плечи и салютует на прощание, заверив в том, что мистер Кларк отнесется с пониманием к сегодняшнему пропуску.

Уилл не ощущает под собой ног, теряет координацию и тупо следует за молчаливым Майком.

В груди растет смутное, тянущее предчувствие. Уилл старательно уверяет себя, что предчувствия — чушь, что несущееся вскачь сердце обманывает его и драка — это просто драка, а Майк его лучший, надёжный друг, и азартный блеск в его глазах, когда он поворачивает голову со смущенной улыбкой, перед тем, как скрыться в дверях медпункта — просто акт вежливости.

Но Майк режет тишину искренностью.

— Знаешь, Уилл, ты был реально крут.

Байерс растерянно кивает. Больше они ничего не говорят. Уилл остается стоять за дверью. Его «слишком» отбивает в груди учащенным гулом.

Да, Майк — ярче любого солнца.

И его лучи выжгут дотла любого, кто тронет Уилла.

***

Это становится невозможно. Слишком. Чересчур.

Ветер шуршит кронами потухших деревьев, метет по дорожкам армейской базы одинокие листья, ерошит пряди его волос, забирается под окровавленный воротник. Уилл чувствует — этот ноябрь никогда не закончится.

Генри обещал, что он удивится. Уилл обещано удивляет.

Он отключается ровно в тот момент, когда Векна скрывается в портале. Последнее, что видит Уилл — восторженный взгляд Майка. Ну, конечно.

В голове, помимо его покалеченного разума, вмещается коллективный. Внедряется своей сетью, шумом искрящейся проводки дает по мозгам, теснит собственные воспоминания. Уилл противится, вспоминая сумбурность прошедших дней. Перед заплывшими глазами проносится вспышка: свет калифорнийского солнца, искрящаяся счастьем Робин, наставническая поддержка Джонатана, трепетные касания оберегающей его Джойс, школьный коридор с Энди и Ченсом, дрожащий у койки Макс Лукас, качели, можно-с-тобой-дружить и Майк. Майк-Майк-Майк. Блядский Майк Уиллер. Это всё перерастает в струящуюся скоростью карусель, подобно той, на которой застряла Холли и Уилл не может с неё сползти.

Правда в том, что он не хочет.

Удивительно — когда есть сотни тем для размышлений, всегда возвращаешься к самой запретной. Уилл думает о том, как бы его жизнь сложилась, не появись в ней Майк.

Уилл всегда много думает.

Возвращение в сознание раздражающе резкое. Земля под ним твердая, сырая, пахнет железом и горелой химией. Он не сразу понимает, где лежит, что его дыхание сбито, — он задыхается? — и чьи руки сбито цепляются за его воротник. Держат его от падения в изнаночную бездну. В кому, где его заждалась потерянная Максин. В дом на Морхед-стрит.

Сошел бы Уиллер с ума?

Уилл поднимает веки с хриплым смешком — и первое, что он видит, это растрёпанный, испуганный и бледный до трупности Майк. Над его головой нет никаких ангельских нимбов, рядом с ними вообще никаких намёков на кинематографичные силуэты на фоне дыма. Есть только жалобный уиллеровский взгляд, лижущий лицо Уилла скорбью. Дрожащие пальцы скользят по его щекам и похлопывают с такой нежностью, с улавливаемой в глазах трепетной надеждой.

Уилл пытается вдохнуть, но лёгкие подводят и его рот щемит болезненным скулёжом. Майк тут же сгибается над ним, почти нависая в своей обеспокоенности. Уилл чувствует от него запах пыли, пота и крови.

— Не вставай, — выдыхает Уиллер, — Ты вырубился на минуты две. Может, три.. Я, знаешь, честно старался не думать…

Уилл не хочет слышать продолжение. Его разум и без слов вибрирует внутри чужим эхом, каруселью воспоминаний отзывается в неутихающей гулом груди. Перед смертью мозг прокручивает все события за семь минут?

Байерс преуспел и здесь, прожив самые значимые всего за три.

И он бы сказал Майку, что всё это нелепо, что не нужно паниковать, что он просто потерял сознание — но язык припаян к нёбу, а мысли оседают липким гудроном. Он больше не хочет врать. Не тогда, когда Майк смотрит так, будто у него внутри кто-то лапами выворачивает сердце, и эта преданность, эта искренность в его глазах невыносима. Уилл ощущает, как его вжимает в землю не изнеможение от подчиненного коллективного разума, а чужой страх.

Простая истина, лежащая столько лет на поверхности, наконец-то озаряет Байерса: Майк не боится Уилла. Он боится потерять его.

Майк судорожно сглатывает, его пальцы цепко держат Уилла за ворот — недавний жест Энди всплывает в памяти до одури легко, и с той же легкостью улетучивается. Остается только сквозящий заботой Майк и воображение легко вырисовывает ему доспехи.

Уилл хочет его поцеловать.

Да, Уилл хочет его поцеловать. И это желание сидит в ребрах тяжестью свинца, светится фосфорным осколком, нагревается жгучим металлом и не дает нормально дышать. Вспарывает его глотку тупым хочу. Возможностью насытиться кислородом — потерять его в абсолюте и задохнуться здесь, посреди полуразрушенной базы.

К черту блядского Векну. К черту их всех.

Майк всё ещё держит его за воротник упрямой, почти болезненной, хваткой. В очередной раз не понимает, насколько сильно он тянет к себе. Уилл слышит его рваное дыхание, и оно странно сочетается с пережжённым воздухом базы, с металлическим привкусом крови на собственных губах. Ему жжется сказать что-нибудь раздражающе простое, пробурчать тихое я-жив-майк-прекрати-паниковать, но язык по-прежнему не слушается, а мысли плавают в вязкой тьме, где чужое эхо цепляется за собственные обрывки воспоминаний.

Он обещал больше не врать. И сейчас его держит не эхо.

Его держит Майк.

Майк медленно отпускает воротник, но его пальцы остаются на груди приподнявшегося Уилла. Он сглатывает так громко и резко, что это звучит почти ненормально — и Уилл ясно видит, как в его глазах что-то ломается, как будто собственная смелость куда-то сбежала, оставив после себя голый страх.

И это странно — видеть Уиллера таким открытым. Без защитного слоя громких фраз и его изувеченного, рыцарского героизма. Рядом с ним нет Джейн, нет Нэнси, нет никого, кроме Уилла и он впервые позволяет себе выглядеть таким разрушенным.

Откровенность момента щемит в груди. Уилл очень хочет его поцеловать. Доверить копившуюся годами любовь, вверить свои чувства безвозмездно. Он знает — Уиллер сохранит, даже его отвергнет.

Майк заглядывает Уиллу прямо в глаза, и Уилл чувствует, как под лопатками пробегает тёплый разряд — нет-нет, не тот промозглый-изнаночный, а живой, человеческий, опасный своей близостью.

Он вспоминает слова Робин — то, как понижая голос, она вверяла ему государственную тайну: “Это было снежком, пока не стало лавиной”. Тогда Уилл отмахнулся, сказал, что Робин слишком романтизирует. Сейчас он видит эти сигналы вживую, и чертовски трудно продолжать делать вид, что это всё — выдумка робиновской наблюдательности.

Уилл чувствует, как внутри поднимается то самое желание, тяжёлое и беспощадное: дёрнуть его за воротник, прижать к себе, разъединить всего один сантиметр. Но он едва шевелится. И Майк, кажется, читает этот взгляд так же ясно, как Уилл читает чужие мысли в коллективном разуме. Он всё понимает — и бледнеет ещё сильнее, хотя бледнеть дальше уже некуда.

— Если я… если я сейчас сделаю ошибку… — хрипло начинает Майк, и голос у него срывается на полуслове, — Ты скажешь?

— Если бы это было ошибкой, я бы тебя остановил.

Снежок срывается лавиной.

Поцелуй жжёт губы горячим касанием. Уилл приподнимается, и руки Майка вжимаются пятерней в его затылок. Это крышесносно.

Несравнимо ни с одной фантазией, потому что губы Майка горячие, обжигающие, будто его лихорадит — и по-своему это правда. Его рука, задрожав, скользит к затылку Уилла, цепляется за короткие волосы, как за единственную опору. Он тянет его ближе, ближе ещё, с какой-то подростковой безрассудной жадностью, не умея дозировать силу, и это сводит Уилла с ума.

Вкус Майка чуть солёный от тревоги, горячий от пережитого, и абсолютно невообразимый, не похожий ни на один сон, который терзал Уилла теми сладкими в своей страсти безкошмарными ночами. Теперь четко чувствуется, что все фантазии были слишком безопасными, по-детски гладкими в своей невинности. В реальности всё хаотичнее, честнее, ближе-ближе-ближе, теснее.

Уилл верит, что не пережил весь кошмар и умер.

И этот миг его персональный рай. Дар за все мучения при жизни.

Но Майк возвращает его в реальность. Он, увлекшись, прикусывает его губу и Уилл судорожно втягивает воздух, чувствуя, как от этого одного движения у него дрожит всё тело. Колени, горло и даже пальцы, сжатые в ткань майковой куртки — всего этого становится слишком.

Майк отстраняется лишь на долю секунды — не больше вздоха — чтобы посмотреть на него. Тёмные, расширенные, блестящие глаза вспыхивают от чего-то, с чем сам Майк ещё не разобрался.

Уилл думает, что теперь у них есть всё время мира.

Майк — больше, чем солнце или глупая путеводная звезда. Майк Уиллер — это персональный рай Уилла Байерса, его эдемский сад и запретное, манящее яблоко.

Уилл больше не ищет дверей, и не открывает сомнительные скрипящие.

Он наконец-то находит ключ к своему счастью.