3. Чернила и Кровь предков (1/2)
Туман на Утёсе Разлома никогда не рассеивался. Вообще. Он был дымной пеленой, живым существом, обволакивающим каменные громады убежища клана. Сегодня он был особенно густ, холодная влага оседала на камне иссиня-чёрными каплями, напоминая свежие чернила. Воздух, как и всегда, был насыщен озоном и солёной пылью с океана, что бушевал где-то в бездне под ногами.
Рен стояла в Зале Рукописания, где новичкам наносили первые символы. Помещение было круглым, с высоким сводом, в центре пола горел костёр, дым от которого уходил в отверстие в потолке. Свет пламени играл на стенах, заставляя двигаться уже существующие там руны, будто они были живыми. Присутствие молодой наследницы было обязательным по протоколу. Ненавистью проклятые протоколы.
— Концентрация, Таката-чан, — голос старейшины был ровным, как стук капель воды. Он держал в руках длинную иглу из обсидиана, кончик которой светился тусклым багровым светом. — Чернила это не просто краска. Это проводник. Часть тебя. Твоя воля, смешанная с прахом предков, их Нен и соком растений Тёмного Континента. Каждая капля, впущенная в кожу, навсегда меняет твою судьбу.
Перед ним на коленях сидела девочка лет восьми. Её спина была обнажена, и на ней уже проступали первые линии гигантского символа — Феникса, пожирающего собственный хвост. Рен, наблюдая со стороны, вспоминала эту боль, жгучую и очищающую. Она хорошо помнила значение: Феникс — символ вечного цикла смерти и возрождения, клятва клана служить ему, не страшась собственной гибели. А на её детских, исцарапанных от тренировок коленях и локтях уже были нанесены руны стойкости и непоколебимости на пути. «Чтобы колени не дрожали перед сильным, а руки не тянулись к слабому», — объяснял наставник, с особым усердием нанося под кожу пигмент.
«Ох, и дёрнулась же ты тогда, детка, чуть всю композицию не испортила», — прозвучал в голове Рен ясный, насмешливый голос. Она мысленно вздохнула. Это была «прапрадед» Каэл, один из духов-предков, чьё сознание хранилось в общем потоке рун. Он имел вредную привычку комментировать её воспоминания.
«Молчи, старый болтун, — мысленно парировала она. — Ты сам рассказывал, как кричал, когда тебе на ягодицы кита-тени набивали».
«Клевета! Я... выразительно протестовал против асимметрии!»
Рен сдержала улыбку. Эти голоса были фоном её жизни, вечными советчиками, критиками и, иногда, утешителями. Они были частью системы. Или галлюцинациями, но это было не так важно.
Их Нен, их сила, не была просто техникой. Это была ритуальная сила Нен, основанная на симбиозе с наследием предков. Каждая татуировка на их телах — это:
Печать (Фуин): Контейнер, хранящий определённый аспект силы или знание. По простому — памятка для чайников, как и когда правильно использовать Нен.
Канал (Кайро): Путь, по которому их личная аура взаимодействует с силой печати, высвобождая её. Что-то сродни усилению, только работало тоньше и через толщу времени.
Клятва (Чикай): Нерушимое условие, наложенное на пользователя. Нарушишь — руна погаснет, а с ней и часть силы, а то и жизни. Опять же, «Условие и Клятва» работали по тому же принципу, но упрощённо.
Сила активировалась не мысленной командой, а намерением, пропущенным через боль, вложенную в момент нанесения знака, и подкреплённым ритуальными жестами или словами, позволяющими направить в печать чужеродную ауру предков. Процедура крайне болезненная и мерзкая: как правило, после нанесения татуировки снятся сны с отрывками воспоминаний предков. Это нельзя было контролировать, чужие жизни вспыхивали в сознании во время фазы быстрого сна, хаотично и не всегда с этичным цензурным содержанием. Слабые сходили с ума уже через две недели, отказываясь ото сна и обеспечивая себе дорогу на костёр.
— Готово, — произнёс старейшина, откладывая иглу. Девочка, бледная, но с сухими глазами, кивнула и, накинув рубаху, поклонилась, прежде чем выйти. Её взгляд скользнул по Рен с благоговейным страхом.
«Неплохой материал, — оценивающе заметил другой голос, женский и холодный. — Вынослива. Воля есть. В отличие от того твоего братца...»
Мысль о брате всегда была похожа на удар тупым клинком под рёбра. Акиро. Ей было восемь, ему — четырнадцать. Она уже знала базу Нена, её тело горело от изнурительных тренировок, а её спина и колени пылали от свежих татуировок. А он... он был другим. Он всегда смеялся. Постоянно рисовал на пергаменте не руны, а цветы и солнце. Он спрашивал «почему?», когда старейшины говорили «надо».
И тогда его обвинили в «осквернении наследия» и «слабости духа». Приговор был суров и неотвратим — ритуальное очищение огнём. Она до сих пор помнила запах горящей плоти и трав, смешанный с солёным ветром. Помнила, как он не кричал, а смотрел на неё прямо сквозь пламя, и в его глазах она впервые увидела не боль, а... жалость. Потом его прах смели с утёса в бездну.
«Не время для слабости, девочка, — строго сказал голос её первой наставницы, Мидори. — Он выбрал свой путь. Ты выбрала свой. Клан выживает лишь благодаря силе каждого. Слабость — роскошь, которую мы не можем себе позволить».
— Рен, — её вывел из раздумий Шо, последователь Орона. — Совет ждёт. Есть новости.
— Я зайду за старейшиной.
Выйдя из Зала Рукописания, Рен направилась к лечебнице старейшин. Туман здесь был особенно густ, он стелился по каменным коридорам, цепляясь за выступы, словно живые щупальца. Воздух был насыщен знакомой смесью запахов: едва уловимый аромат сушёных трав и крови, всегда витавший в районе лечебных келий.
Дверь в келью была приоткрыта. Сквозь щель пробивался тусклый свет и доносился ровный, безжизненный голос Орона. Рен замерла на пороге, став безмолвным наблюдателем.