Глава 13 (1/2)

Глава 13. Шесть триллионов лет и одна ночь

Эхом отзывающаяся реальность,

Твои ли воспоминания обо мне?

Плывя сквозь состояние, полусонный, никогда не просыпаясь,

Я не сдерживаюсь в вечности.

Песня Адама Губмана “Echoism [Эхоизм]”

***

Каждый раз, когда он видел их вместе, затаившаяся боль, грызущая его изнутри, усиливалась. Ощущение крыс, обгладывающих слизистую его желудка, должно было возникать в периоды между приемами пищи, когда он не мог найти ничего съестного целыми днями. Но этот голод нельзя было утолить едой. Сколько бы он ни ел, разрывая, глотая и забирая столько, сколько мог удержать, все, что видел, где бы он ни был, пока его живот не раздувался и из его рта не извергалась рвота… пустота не исчезала.

Они сблизились еще больше после ее обещания научить Йоичи читать… а вместе с этим пришел и ненасытный, мучительный голод.

Йоичи не видел этой боли, и он не ждал, что он ее увидит. Йоичи не бродил по улицам в поисках их следующей еды и не находил для них одежду. Йоичи не был достаточно силен, чтобы что-либо сделать.

Но, несмотря на свою слабость, она могла. Когда счастье Йоичи отражалось на его лице и он не мог не улыбаться, изливая на нее свою привязанность, она нервно бросала взгляд на его старшего брата. Но когда они встречались взглядами, когда она убеждалась, что он смотрит на них, она нервно отворачивалась.

Она знала о пустоте и ничего не делала.

В тот день они занимались письмом. Чистые листы бумаги и книги были разбросаны вокруг них в бессвязном беспорядке, в котором только она одна могла разобраться, выхватывая нужный материал из хаоса, не глядя. Йоичи только что закончил переписывать иероглиф из книги, когда она вдруг воскликнула, насколько лучше его почерк, чем ее. Похвала заставила его покраснеть и улыбнуться, и вместо того, чтобы скромно опустить глаза, как он обычно делал, он гордо ответил, что у него хороший учитель.

Крысы вернулись. Пожирая его изнутри, кусок за куском.

Он ждал, что она посмотрит.

Она ответила Йоичи улыбкой, погладив его по голове.

Она не оглянулась.

Он не понимал, что боль может стать еще сильнее. Словно пустые пустоты в ладонях его рук еще больше схлопнулись внутрь него, чтобы никогда не заполниться.

Голод.

Как утолить голодную боль?

В детстве у него никогда не было самоконтроля, чтобы отказать себе.

Прежде чем появилась какая-либо связная мысль, он метнулся к ней, сорвал с нее воротник и вонзил зубы ей в плечо.

Она вскрикнула и попыталась вырваться, но он прижал ее к земле. Его зубы все глубже вонзались в ее кожу, и каждый раз, когда она билась под ним, он сжимал челюсти. Он чувствовал вкус соли, грязи и чего-то еще, чего не мог назвать. Он едва заметил легкое давление рук Йоичи, отталкивающих его.

Только когда он понял, что она плачет, он отпустил ее. Вытащив зубы из их углублений и подняв голову, чтобы оценить свою работу. Крови не было, но уже появился синяк. Его руки ощупывали краснеющие отпечатки.

Он почти повторил это, чтобы посмотреть, идеально ли его зубы войдут в эти следы, но она шмыгала носом, а затем снова и снова бормотала: — Прекрати. — Он снял с нее свой вес, находя забавным, что она подождала несколько секунд под ним, чтобы рискнуть и понять, не обман ли это, прежде чем отползти.

— Т-ты… ты… ты… — Она пробормотала сквозь оставшиеся слезы. — Так нельзя!

Он наклонил голову. Он никогда не видел на ее лице выражения протеста. Гнева. Он облизнул губы, и она вздрогнула, прежде чем праведная ярость вновь поглотила ее страх.

— Если тебе нужно мое внимание, сначала надо попросить! Никто не захочет…

Его никогда раньше не ругали. Это должно было быть неприятно, стыдно, и если бы он был нормальным ребенком, воспитанным добрым взрослым, он, возможно, так бы и почувствовал.

Вместо этого ее внимание, не запятнанное ее обычным испуганным подчинением, а горячая праведность, которая пересилила ее колебания, заставила его почувствовать…

— И ты даже не слушаешь! Больно. — Она натянула воротник на след, но сердитый красный румянец распространился за пределы воротника.

Пустая яма заполнилась, заменившись теплом, льющимся изнутри него. Крысы были удовлетворены.

— Нельзя причинять боль другим людям, это… — Она всхлипнула и вытерла глаза. — Просто сначала поговори со мной.

Он наклонился вперед, остановившись, только когда она отшатнулась. Йоичи обнял ее руками, защищая, но он не почувствовал обычной боли от того, что они так близки.

— Ч-что такое? — настороженно спросила она. — Ты собираешься извиняться?

Он положил руку ей на голову, погладив ее, как она гладила Йоичи после поздравления за хорошо выполненную работу.

Затем он встал и ушел, более сытый, чем когда-либо.

Это был голод, он просто кусал не то, что нужно.

После этого он кусал ее каждый раз, когда чувствовал голод. Предплечье, икра, запястье, плечо… любая открытая кожа принадлежала ему.

И каждый раз она кричала на него. Иногда она даже ходила за ним, если он пытался встать и уйти. В конце концов, она перестала бояться его, предпочитая сердито смотреть или раздраженно фыркать, когда он приближался.

Переломный момент наступил после того, как Йоичи задал ей один вопрос. Он читал ей. Во время этих уроков она поправляла его, когда он запинался на словах или неправильно читал иероглиф, но в тот день его произношение было четким, и он не бормотал и не останавливался, чтобы запнуться о незнакомое слово. Поскольку ей нечего было исправлять, она задремала. Голова опускалась, веки слишком долго открывались снова, когда она моргала.

— Каково это иметь родителей?

Она вздрогнула, резко проснувшись. — Ч-что? Что? — Немного слюны прилипло к уголку ее рта. Она вытерла ее большим пальцем.

Йоичи удивленно моргнул. — У тебя есть мама и папа, верно? Я просто хотел узнать… — Он отвел взгляд. — Каково это?

Она уставилась на него пустым взглядом, ее тело покачивалось, когда ее мозг пытался за что-то уцепиться. Словно вопрос был скользкой рыбой, которую она не могла удержать.

— Эм… родители? Ну, это… — Пассивная улыбка, которую ей удалось изобразить, померкла. — Это, эм… это… — Она промокнула слезы у глаз. — Прости…

Она встала, закрыв лицо руками. — Прости, я не знаю. Я не могу тебе сказать, потому что я не… — Она подавилась и отвернулась, книжные полки прикрыли ее отступление.

Йоичи потянулся к ней, передумал и сел, держа книгу на груди.

Его брат, с другой стороны, не собирался оставлять свое любопытство неудовлетворенным. Что-то, кроме него, заставило ее плакать. Когда он нашел ее, она свернулась калачиком под окном, обхватив колени. Полуденное солнце едва касалось ее пальцев ног, остальная часть ее пряталась в тени.

— Это ты, — сухо сказала она. Без удивления или ожидания. — Тебя это даже не беспокоит, почему ты здесь?

Он сел на солнце, закрыл глаза и позволил теплу омыть его.

— Ты как кошка.

— Это хорошо?

— Э-э… — Она не ожидала, что он заговорит. — Ты не слушаешь, и с тобой трудно разговаривать. — Она замолчала и наклонила голову. — И ты делаешь то, что хочешь, не заботясь о том, что думают другие. Или чувствуют. — Она спрятала голову в руках. — Решай сам, хорошо это или нет.

Он решил, что хорошо или плохо не имеет значения, пока ему хорошо.

— Я хочу снова увидеть своих родителей.

Она ждала, что он что-нибудь скажет, но он молчал.

— Я даже не знаю, сколько времени прошло. Я перестала считать дни. Ты мог бы…

Она украдкой посмотрела на него из-под рук. — Я не думаю, что ты мог бы вернуть меня обратно?

Выражение ее лица было похоже на укус особенно вкусного кусочка еды. Желание. Она хотела от него чего-то, поэтому не могла отвести взгляд.

— Когда ты в прошлый раз поднимал меня в воздух, я поняла, что у тебя нет проблем с тем, чтобы нести дополнительного человека. Это было бы очень быстро, ты бы просто поставил меня на землю. Я могу вернуться сама.

Снова молчание.

— То, что сказал твой брат, заставило меня задуматься. Может быть, причина, по которой ты не вернул меня обратно, в том, что ты не знаешь, каково это иметь родителей. Ты не знаешь, каково это скучать по ним. — Она отвела взгляд. — Я думаю, это заставило меня плакать больше всего. Несправедливо, что ты должен так жить. Мне пришлось учить твоего брата чистить зубы на днях, но я не… он не должен этому учиться у меня.

Она провела пальцами по волосам.

— Мне кажется, я не могу уйти, пока что-нибудь не придумаю. Но вы даже не можете пойти в приют, потому что вы м… — Она фыркнула и покачала головой. — Неважно, я все равно не слышала ничего хорошего о приютах. Я слышала, что правительство может прекратить их финансирование, но я думала, что все будет в порядке, потому что кто-нибудь придумает, что делать. Но, видимо… взрослым не стоит доверять. Сомневаюсь, что у тебя много хорошего опыта с ними.

У него не было. Но они перестали представлять для него угрозу давным-давно. Ему не хотелось говорить о неприятном, но ее страдальческое выражение лица заставило его захотеть что-то сказать.

— Ты ничего не можешь сделать, ты слаба.

Она подняла на него широко раскрытые глаза, ее лицо было красным, как свежеукушенная кожа.

— Сиди здесь и ничего не делай. Я позабочусь обо всем остальном.

Ее лицо исказилось. — Ты такой… такой… мудак! — Она отвернулась от него.

Внезапное отвержение заставило грызущую боль вернуться. Он причинил ей боль? Он не пытался. Слишком больно смотреть на него? Или недостаточно боли, чтобы удержать ее внимание?

Посмотри на меня.

Он схватил ее за плечо, притягивая ближе.

— Э-эй!

Как и в первый раз, он оттянул ее воротник, чтобы дать себе достаточно места. Кожа была обесцвечена от укуса несколько дней назад. Чувство удовлетворения, которое он испытал, увидев это, почти заставило его остановиться. Почти.

Его зубы вонзились в нее. Она зашипела, но лишь немного дернулась. Если отдернуть, будет только хуже.

Когда он отпустил ее, он наслаждался ее убийственным взглядом.

— Я знала, что ты это сделаешь! — огрызнулась она. — Ты самый ужасный!

Он ожидал, что она снова на него закричит, ждал этого.

Вместо этого она вырвала его руку со своего плеча и засунула ее себе в рот, зубы сжались между большим и указательным пальцами.

Он вздрогнул от боли, и она сжала челюсть и крепче обхватила его запястье. Ее глаза встретились с его глазами, все еще полными праведного негодования. Он тяжело выдохнул, заставляя себя продолжать дышать. Каждое сердцебиение отдавалось в его грудной клетке. Было больно и мокро, и он чувствовал, будто тает под ее взглядом.

Она отпустила его, и он на мгновение задумался о том, чтобы заставить ее продолжать.

— Видишь? — Ее запястье чуть не ударило его по лицу, когда она показала след от укуса на его руке. Снаружи ее рта было холодно. — Это больно, не так ли? Это неприятно. Если тебе одиноко, тебе следует с кем-нибудь поговорить.

Одиноко? Это то, что он чувствовал?

Она взяла его руку в свои ладони, гневное выражение сменилось задумчивым. — Никому не нравится, когда их кусают.

Никому?

— Но тебе нравится.

Одним быстрым движением его рука схватила ее руку.

— Н-нет. Мне нет.

Он покачал головой. — Тебе да. — Он поднес ее руку ко рту, словно чтобы поцеловать, как принц из сказки.

Его зубы сомкнулись вокруг мякоти между большим и указательным пальцами, уделяя особое внимание тому, чтобы его клык вонзился в соединительную ткань, самую мягкую и чувствительную часть.

Почему… Он посмотрел на ее лицо, медленно сжимая зубы, глаза скользили по ее сведенным бровям и губам, вытянутым в линию… почему ты не остановила меня, если знала, что я собираюсь укусить? Его зубы сжали ее кожу, и она вздрогнула. Если знала, что будет больно?

Мягкая, податливая, теплая. Вкус того же пота и грязи, но также чернил и бумаги, а так же Йоичи.

Он сильнее сжал зубы. Быстрая смена от медленного сжатия заставила ее вскрикнуть. Она почти попыталась отдернуть руку. Твердая рука нащупала его голову, пальцы вцепились в его короткие волосы… но не оттолкнули.

Внимание заставило его вздохнуть.

Она знала, что он голоден, и знала, что укус успокаивает его. Возможно, она позволила ему.

Но.

И тут ему пришла в голову гораздо более здравая мысль, идея, причина. Может быть, она тоже чувствует этот голод. Может быть, ее тоже избавляет от голода, когда ее едят. Одна эта мысль, что они одинаковы, что их потребности совпадают, что они удовлетворяют оба желания, наполнила его настолько, что его стошнило.

Его глаза нашли ее глаза, блестящие от слез. Он не понимал, что такое плакать, но обычно люди плачут, когда им что-то нужно.

И снова он сильнее сжал зубы. И снова она вскрикнула.

Он никогда не проливал кровь, кусая ее, но он представлял это. Насыщенная и соленая, наполняющая его рот. Если бы он это сделал, он бы не пролил ни капли. Кровь теплая, когда только вытекает. Если бы он забрал у нее это тепло и использовал его, чтобы наполниться…

— С-с-стой, — задыхалась она. — Я-я не могу… Я не хочу… Это больно!

Когда она попыталась отдернуть руку, он удержал ее, используя свою гораздо большую руку, чтобы крепко обхватить ее запястье. Рука в его волосах сжалась крепче, и она судорожно вздохнула. Затем она наклонилась вперед и прислонилась головой к его голове.

— Энни… — прошептала она.

Энни?

— Ты сволочь!

Прежде чем он успел задуматься, что означает это слово, она засунула свою руку глубже ему в рот, обхватив пальцами его лицо. Он закашлялся, когда она вырвалась вперед, используя свои ноги, чтобы оттолкнуть его назад.

Его спина упала на пол, и она оказалась сверху. Неожиданность ослабила его челюсть, и в этом быстром перевороте она вырвала свою руку из его рта. Обе ее руки были поставлены по обе стороны от его головы.

— Я поймала тебя! Я выиграла… — С прерывистым смехом. — Я выиграла! — Еще один смех. — Ты думал, я буду тихо сидеть? Тебе нужно научиться, Энни. Когда я говорю «стой», тебе лучше остановиться!

Она тяжело дышала, несколько случайных слезинок все еще текли по ее лицу, но она триумфально улыбалась, глядя на него сверху вниз.

Она выиграла? Он в недоумении смотрел на нее. Это нельзя было считать победой. Он все еще был намного больше и мог легко столкнуть ее с себя, даже без своих особых способностей. Кусать ее снова и снова, если бы захотел. У нее не было шансов, но она ухмылялась.

Идиотка.

Но он позволил ей остаться над ним, завороженный светом, сияющим сквозь ее волосы.

Они упали в лужу солнечного света под окном. В ее тени ему было теплее всего.

Ее тело напряглось, когда он потянулся к ее лицу, стирая слезу большим пальцем. Он засунул ее в рот.

Соленая.

Она расслабилась со вздохом, откинувшись назад, чтобы сесть ему на живот. — Ты похож на младенца, когда сосешь свой большой палец.

Он, наконец, отвел взгляд от ее глаз, чтобы осмотреть ее руку, подняв ее на свет. Полукруг маленьких отметин тянулся от большого до указательного пальца. На его руке… той, что держала ее руку… были такие же отметины, хотя она не приложила столько силы, сколько он.

Он вынул большой палец изо рта. — Ты плачешь, когда тебе больно.

— Очевидно.

— И иногда то, что я говорю, причиняет боль.

— Мм.

— Ты также плачешь, когда думаешь о других людях.

— Да?

— Потому что думать о них больно?

Смутившись, она выпрямила спину. — Эм, да. Ты сегодня разговорчивый, не так ли? — Она засмеялась. Когда он не нарушил тишину, терпеливо глядя на нее со своего места на земле, она продолжила: — Ну, твой брат… и ты… я думаю, я не хочу, чтобы вы жили так?

— Мы в порядке.

— Но могло бы быть и лучше.

Теплый дом с теплой едой, которую едят с теплой семьей, это то, о чем он только слышал в книгах, которые читал Йоичи. Все они казались такими же реальными, как и праведные герои в его комиксах.

Это ту жизнь она представляла для них?

Его младший брат был единственным человеком, который ему был нужен… но Йоичи спросил о ее семье. Мысль о том, что Йоичи может захотеть родителей или других людей, заставила его захотеть схватить Йоичи и держать его как можно крепче.

— Было бы хорошо, если бы вы могли жить, не беспокоясь, — вздохнула она и поникла. — Но ты был прав, я действительно ничего не могу для вас сделать.

— Это хорошо, — сказал он, поглаживая большим пальцем красные следы на ее коже.

— Больше не делай этого, — Она обхватила его руку своей, возвращая его хватку. — Разве не приятнее делать это, когда тебе одиноко?

Одиноко. Снова это слово.

Она изучала его лицо. — Ты не знаешь, что это значит? Это как… — Она покраснела и отвела взгляд. — Когда кажется, что у тебя внутри холодно и пусто. Иногда ноет.

Она понимала эту пустоту.

Выражение ее лица омрачилось. — Одиночество это то, что я чувствую, когда думаю о своих родителях и сестре.

Они тебе больше не нужны.

Он сжал ее руку, и она слабо улыбнулась и сжала в ответ.

— Спасибо. Это утешает больше, чем когда меня кусают. Не все могут понять, о чем ты думаешь, поэтому тебе нужно высказываться. Ты не можешь говорить людям, чего ты хочешь, если кусаешь их. Нельзя говорить с набитым ртом.

Это звучало как хороший совет, но она захихикала, как будто что-то было забавным.

— Извини, но все это так абсурдно, — Она покачала головой. — Иногда мне кажется, что я точно знаю, что ты чувствуешь, но когда ты укусил меня раньше, я думала, что ты злишься на меня.

— Я просто хотел, чтобы ты посмотрела на меня.

Ее щеки надулись, и она снова наклонилась над ним.

— Энни, ты идиот! Это самое простое в мире. Уф, если ты снова меня укусишь, я серьезно тебе задам.

Он никогда раньше не слышал этого слова. Ни по радио, ни из книг Йоичи, ни от людей, которых он подслушивал на улице.

— Что такое «энни»?

Ее лицо покраснело, и она снова отвела от него взгляд. — Н-ничего.

Он приподнялся, схватив ее, прежде чем она упала с него. Он взял ее лицо в обе руки, заставляя ее смотреть на него.

— Я, эм… — она сглотнула. — Я скажу тебе, если ты согласишься перестать меня кусать.

— Нет.

— Придурок!

Пока она пыталась вырваться из его рук, он думал о том, хорошо ли быть придурком.

— Тогда тебе не узнать! — рассердилась она, резко закрыв глаза.

Уголок его губы слегка дернулся вверх. Игра была забавной.

Он притянул ее ближе и подул холодным воздухом ей в ухо. Он усилил его одной из способностей, которые он забрал у кого-то, кому она больше не была нужна. Она заерзала и положила свою руку поверх его, пытаясь оттолкнуть его.

— Аугх, я тебе не скажу! Я не скажу, я не скажу, я не скажу!

— Хорошо, — Он отпустил ее, и она чуть не упала. — Я больше не буду кусать. — Лгать было легко.

Если она будет такой же теплой, как сейчас, он сдержит свое слово. Однако, если она не сможет удовлетворить его просто разговорами и держанием за руки, он продолжит кусать.

Она поправила свои волосы, заправив прядь за ухо. — Энни это… то, как я тебя называю.

— Энни?

— Это прозвище. Раньше я просто думала о тебе как о старшем брате, а о твоем младшем брате как, ну, как о младшем брате. Но разве это не неловко? Итак, — Она неловко жестикулировала. — Энни.

— Энни, — Он попробовал это снова. Это звучало неплохо.

Он не отвергал это, поэтому она снова надулась. — Энни, как «аники», потому что ты старший брат. — В ее ухмылке прозвучала самодовольная нотка. — Но просто чтобы ты знал, Энни это женское имя в английском языке. Да, я немного знаю. Я смотрю американские фильмы с оригинальной озвучкой… эм, с японскими субтитрами, но…

Имя. Прозвище.

Раньше никто его ничем не называл. Заветный титул «брата»… нечто, что он очень ценил и не осознавал, насколько ценит, пока человек, который его произносил, не исчез… было тем, чем называли всех старших братьев. Взрослые никогда не обращались к нему иначе, как с презрением или страхом.

Но конкретное имя. Только для него.

Он наклонился вперед, их лица почти соприкоснулись. Что-то наполнило его грудь, почти болезненное, рвущееся наружу. Дрожали ли ее руки или его? Давление нарастало от его груди к легким, вверх по горлу, пока…

— Йоичи.

Тишина. Она лишь несколько раз моргнула, глядя в его немигающие глаза.

— …э?

— Того, — Он наклонил голову в сторону того места, где в последний раз был его брат. — Моего… — Моего… — …брата имя.

Улыбка медленно расползлась по ее лицу… и ему показалось, что оно буквально сияет. Ее глаза тоже сверкали. Она сжала его руку, не сильно, чтобы причинить боль, а ровно настолько, чтобы это было приятно.

— Энни, это замечательно! Почему ты выбрал его? Йоичи. Это действительно легко произносится!

Он никогда не видел ее такой довольной. Даже с Йоичи. Еда, книги, вещи, которые, как он думал, были интересными, ничто из того, чем он делился со своим братом или даже с ней, не вызывало такой реакции. И это было направлено на него.

— Используя кандзи для даровать и один. Я слушал, когда ты учила Йоичи.

Она выпрямилась, расправив грудь. — Рада быть полезной, хе-хе.

— А-а… но… — Она наклонила голову. На ее лице появилась удивленная улыбка. — Когда тебе это пришло в голову?

— Давно. — В отличие от нее, он не измерял неделями или месяцами. Знать, когда солнце взойдет и зайдет или когда им нужно больше есть, было достаточно.

Она приподняла бровь. — Ты… сказал Йоичи? Я думаю, он бы мне сказал, если бы знал.

Он не сказал.

— Ты..! — Она хлопнула его по плечу, но это не было больно. Когда Йоичи что-то бросал в него… пытаясь заставить его перестать причинять вред вещам… он тоже не чувствовал этого сильно, но этот шлепок был другим. Она не пыталась причинить ему боль или заставить его перестать причинять вред. Она смеялась. Игривая.

— Иди скажи ему сейчас! — Она встала и протянула ему руку. — Мне нужно извиниться за то, что я внезапно убежала, но это гораздо важнее.

Он посмотрел на ее руку, прежде чем взять ее и встать с ней.

— Скажи это еще раз, — сказал он, когда они возвращались.

— Что?

— Прозвище.

— Энни? Я могу говорить это сколько угодно. Энни, Энни, Энни~

Он никогда раньше не чувствовал себя так, словно его сердце вот-вот взорвется. Она поперхнулась, когда он случайно слишком сильно сжал ее руку.

Когда они стали старше, она постепенно перестала использовать прозвище. Или, по крайней мере, пыталась.

— Разве не стыдно такому большому парню, как ты, использовать такое милое прозвище?

— Конечно, нет. Пока ты его используешь, оно мне подходит.

Первое, что ему когда-либо было дано в жизни, это Йоичи, второе это детское прозвище.

Его определял его ненасытный аппетит. Рот, который пожирал все, не оставляя ни единой крошки.

С годами, когда он рос из мальчика в мужчину, его голод… и то, как он его понимал… менялся. Если он чего-то хотел, он брал столько, сколько мог… жадно заглатывая, пока это не исчезало. Причуды, деньги, люди, власть. Все мимолетные развлечения или полезные инструменты, которые он мог использовать, чтобы временно утолить свой голод. Затем он переходил к следующему, надеясь, что оно будет еще более восхитительным.

Но его аппетит к ней ни разу не уменьшился.

***

Вначале он терпел её, потому что, как он уверял себя, всегда мог убить её, если она станет слишком надоедливой.

— Томутому.

— Перестань меня так называть.

— Можешь поиграть в другую игру? Эта отстойная.

Его глаза расширились, и он крепче сжал мышку, но не оторвал взгляд от экрана. Это был рейтинговый матч, он не мог позволить себе проиграть. К сожалению, отказ от общения с ней не остановил её. Никогда не останавливал.

— Типа, я не понимаю. Это даже не кажется забавным, это просто злит тебя.

Он решил, что если он проиграет, это будет её вина… этого было достаточно, чтобы убить её.

— Эти «рейтинговые матчи» кажутся неплохой идеей на бумаге, но если тебе не весело и ты не ставишь на кон настоящие деньги, в чём смысл?

Она звучала прямо как Сэнсэй. Он тоже не мог понять, почему ранг, отличающий его от других игроков, так важен. По крайней мере, Сэнсэй потакал ему.

Когда появился экран победы, он откинулся назад, почесывая назойливый зуд, который мучил его с начала матча.

Она могла пожить ещё несколько минут.

— Если ты скажешь мне, что в этом такого забавного, я позволю тебе поиграть ещё немного.

Или, может быть, нет.

Он повернулся и злобно посмотрел на неё.

Сейчас её глаза были прищурены от беспокойства. Выражение её лица было выражением чистого недоумения… она действительно не могла понять, почему он подвергает себя Лиге.

Эта соплячка… Он снова почесал шею. — Я буду играть во что захочу. Если ты не заткнёшься, я тебя выкину.

— Я хотела узнать, какие компьютерные игры сейчас популярны, но если это лучшее из лучших, то всю индустрию нужно сжечь дотла.

В наши дни? Теперь она действительно звучала как Сэнсэй.

В очередной раз он подумал об убийстве её… эта комната была частной, кого волнует, если сотрудники найдут небольшую кучку пыли после того, как он уйдёт? Но в очередной раз он отбросил эту мысль.

Он решил в тот самый день, когда они встретились, что ему нужно преподать ей урок.