Часть II, глава 21. Удача благоволит безрассудным (1/2)
Немало отделяло пятнадцатилетнего Фрица в нелепо-огромном противогазе на маленькой обритой голове, только учащегося заживо потрошить подрагивающими от анемии кистями какого-то мелкого барыгу под шуточки Тодда про цирроз печени у жертвы, и нынешнюю Фриц. Справившись за семь с половиной секунд с отсечением головы Грейс от туловища, наёмница помедлила, решая, класть в бочку или в полицейский пакет для улик, удачно подвернувшийся под руку, и невольно вспоминала. Множество жизней назад её будни наполнялись трущобной сыростью, перегаром и плотным никотиновым дымом, крепким мужским потом, смешивающимся с чем-то гнилёсым, несмываемо въевшемся в спецназовскую форму напарника, тонкими нотами еще свежей вскрываемой плоти и перекрывающими гамму запахов криками жертв о пощаде со вторящими им смешками.
«— Знаешь, ты точно еще более поехавший, чем я, — погрузив плотно замотанное стрейчевой пленкой тело поверх деревянных брусьев в багажник угнанного минивэна строительной компании «Гринвуд и сыновья», подметил Тодд. Мужчина громко захлопнул задние двери, обошёл машину и забрался на водительское место, не дожидаясь ответа.
Фриц тщательно облил жидкостью для розжига костра вещи убитого в бочке, напоследок глубоко затянулся дымом дотлевающей в уголке рта сигареты и, шагнув назад, метнул внутрь ёмкости окурок. Пламя охватило ржавые закопченные стенки бочки и окровавленную одежду с обувью. Опустевшая пластиковая бутылка полетела вслед за окурком, с шипением оплавляясь.
— Аргументы будут? — Спросил Фриц, поудобней устроившись на пассажирском сидении и пристегиваясь. На контрасте с двухметровым ветераном, чьи мускулы при каждом движении вздувались, что у готовящейся к прыжку пантеры<span class="footnote" id="fn_31375200_0"></span>, Фриц выглядел грёбанным безвредным котёнком — на добрый локоть ниже и вдвое тоньше, чем в девятнадцать лет.
Тодд завел двигатель и пристально посмотрел на юношу.
Лишь годы спустя, выросши из личины котёнка и тоже нарастив бугрящиеся под одеждой мышцы, киллер понял: у глубоких глаз напарника — одного черного, а другого подернутого серой пленкой после побывавшего в глазнице стилета — было такое же выражение, как и у его собственных.
— Просто тебя вообще нихрена не берёт. Все что-то чувствуют, а ты даже не просекаешь, о чём я. И это делает тебя идеальным убийцей…»
Фриц никогда не реагировала на раздирающее Тодда безумие, так ни разу не признавшись, что всегда видела больше смысла в его жертвах с изощренно снятым скальпом или намотанными на катушку от электрокабеля кишками забавы ради, чем в праздных человеческих диалогах. Времена, когда его композиции не приходилось убирать сразу после создания, заметая следы, сильнее прочих врезались ей в память.
Тодд неизменно оставлял на месте убийства послание, и суть выложенной из конечностей, начертанной кровью или незаметно для глаз детективов, настороженных его фривольностью на закате жизни, процарапанной кончиком ножа «Т» крылась вовсе не в подписи под полотном убийства. «Т», как трансцендентность смерти — переход каждый раз по ту сторону, видя угасающую жизнь в чужих глазах, как ответный террор чиновников и мафиози — без разбора, на стороне какого дона или государственника работает новая цель, как необратимая трансформация — из мечтающих, любящих, надеющихся живых существ в груду роящегося опарышами и трупоедами мяса, запускающего новый природный цикл. Юная наёмница стала единственной, кто видел подобно древним гаруспикам<span class="footnote" id="fn_31375200_1"></span> предзнаменования, оставленные напарником на зловонной городской туше, и каждое из них сбывалось. На смену всякому предыдущему злодею непременно приходил новый, втрое хуже — так порождения доктора Стрейнджа, ведомые инстинктами, стократ хищными от человеческих, что армагеддон, развернувшийся в пределах готэмского округа, еще заполонили бы переулки.
И Фриц готовилась тоже оставить послание — впервые в жизни по-настоящему. Не вынужденную меру для запугивания, наставления или напоминания, а эпистолу возмездия на языке смерти, в разы для неё более понятному, чем сама жизнь, с хрустом полиэтилена кладя в зиплок голову мачехи Освальда. Беря в руки заледенелый череп, Кобблпот сразу понял, что именно вкладывала в своё сообщение киллер. Бесспорно, Фриц извинялась единственным подвластным ей способом, и гнев Кобблпота улетучился, сменяясь острым, обжигающим чувством, всегда возникающем при их близости.
При виде брошенной квартиры, пропахшей смешавшейся отдушкой моющего, телом и парфюмом Освальда — раньше её раздражающими, но ныне настолько привычными, что хотелось обвернуть вокруг себя почти развеявшееся мускусно-шипровое облако — Фриц стало слишком странно. Впервые она приехала сюда промозглым осенним вечером после пятидневной комы с обожженным молниями телом, скрываясь от настырного и наступающего на пятки Пингвина. Несколькими месяцами позже она дважды сама привезла его сюда и снова попыталась скрыться, но уже не столько от мафиози, слишком глубоко в неё просочившегося, сколько от страха поддаться тому, с чем никогда не имела дела, переехав в студию с системой видеонаблюдения, двойными бронедверями на кодовом замке и со стоимостью аренды вдвое превышающей месячную зарплату среднестатистического полицейского офицера. Ей было всё равно, сколько нужно платить — в особенности, когда все заработанные за последние месяцы средства всё равно особо некуда было тратить — если вопрос касался контроля и безопасности, обеспечивающих её спокойствие по ночам. Впрочем, задержаться в роскошном двухэтажном лофте с удобным рабочим столом, стендом для метания ножей от прошлых владельцев и отдельно оборудованной оружейной комнатой наёмнице не было суждено.
Погрузив в морозильную камеру голову, киллер собрала остатки еды с холодильных полок в пакеты — Освальд, не слишком подкованный в бытовых вопросах, не взял в расчёт то, что квартиру не стоит оставлять с протухающими продуктами в холодильнике, хотя и убрал за собой всю грязную посуду и мусор — поспешно покинула их последнее совместное убежище и направилась в сторону свалочных цехов. Там Фриц осталась почти на сутки, отсыпаясь после бессонной ночи за пивом в раскладном кресле у ржавого трейлера, ближе к ужину принявшись за работу над балтиморским заказом по ножам.
Все эти дни ноющее, пульсирующее, сдавливающее ощущение в груди не прекращалось.
Следующим утром её отвлекли дважды — первым звонил анонимный заказчик, назначивший очную встречу вечером, а вторым тот, от кого ей стоило держаться подальше, пока окончательно не пустила всё под откос.
— Фриц, честно признаться, ваш десерт пришёлся мне по вкусу, но заставил поразмыслить… — как всегда, не здороваясь и сразу с конкретики начал Кобблпот. Киллер почти со смешком подумала о том, что Пингвин и суточные размышления как-то совсем не вяжутся. Мафиози обычно действовал, и только после разбора завалов и последствий понимал весь размах сотворенного. — …потому позвольте угостить вас сегодня ответным ужином, скажем, на нейтральной территории.
— С какой целью? — Киллер непонимающе сдвинула брови.
— Обсудим некоторые дела. А у нас с вами их, как вы можете помнить, осталось немало. Еще я бы хотел послушать вашу занимательную историю про процесс готовки, — Освальд прыснул. — Прошу вас, Фриц, соглашайтесь.
Пингвин даже не ожидал от себя, что сможет так просто, прямо и недвусмысленно её пригласить на ужин. За это стоило во многом поблагодарить Элайджу, давшего сыну ценный совет не брать с него пример по части нерешительности. Уход супруги и детей сильно подкосил мужчину, но вскоре ему стало бы лучше — подействовали настоящие, не замененные на мятные конфеты лекарства. Как и предполагали Фриц с Кобблпотом, прежде чем провернуть весьма гнусную аферу с его семейством, Элайджу не интересовал юридический аспект развода, а повторной встречи с Грейс в суде он бы вообще не выдержал, потому мужчина переписал завещание в пользу Освальда и пустил дальнейшие события на самотёк, надеясь, что женщина его больше не побеспокоит.
— Ты ведь влюблен, сынок? — Спросил мужчина его за завтраком, и Пингвин чуть не подавился. — В того молодого человека, что я видел с тобой на кладбище, верно? — Продолжил Элайджа, и с лица Освальда окончательно сошло выражение. — Не беспокойся, у меня осталось не так много времени, чтобы тратить его на осуждение.
Кроме Фриц, покойная Гертруда и ван Даль были единственными, чье мнение и оценка хоть что-то значили для мафиози. И, если связь с криминальным миром проживший всю жизнь в Готэме Элайджа мог принять, то, как человек старой закалки и выходец из высшего общества, инаковость предпочтений имел полное право осудить.
Освальд впервые становился перед дилеммой, что возникала бы всё чаще — раскрыть тайну Фриц, считаясь социально приемлемым, он не мог, а потому пришлось бы открыто признаваться в мужеложстве.
— Но откуда, как ты понял?
— То, как ты на него смотрел, сынок, этот взгляд ни с чем нельзя перепутать. Любовь делает нас безрассудными, но не в этом ли её очарование?
После завтрака Освальд потянулся к телефону — в конце концов, удача и впрямь благоволит безрассудным<span class="footnote" id="fn_31375200_2"></span>.
Наёмница тянула с ответом, и из динамика Пингвин слышал тихий шум ветра за её спиной, перемежающийся с гулом кузнечного цеха вдалеке. Для согласия Фриц всегда нужно было время на борьбу с внутренними доводами против.
— Буду.
Она положила трубку, потирая тыльной частью ладони лоб. У киллера имелась весьма раздражающая привычка давать слишком уж лаконичные ответы, иногда начисто лишенные уточняющих деталей — тем самым она обеспечивала себе полную свободу от временных рамок, места и обстоятельств. Филиппа, проходившая мимо, с гаденькой усмешкой остановилась, наблюдая за реакцией Фриц, сосредоточенно рассуждающей только о том, почему не может просто взять и прекратить это.
Киллеру было невдомёк, что всякому, несущему в себе тьму, необходим некто, способный её без остатка принять — встретив его, уже не сможешь разорвать образовавшейся связи. Так Тодд оставил её в живых, и так она оставила в живых Кобблпота.
— Даже не думай, — едва женщина открыла рот, чтобы отпустить скабрёзный комментарий, Фриц метнула один из тестируемых ножей намеренно под неправильным углом, попав в центр испещренной старыми бросками мишени на ссохшемся деревянном листе. Подойдя к мишени и оценив на глаз кривизну вхождения обуха, киллер вытащила клинок, провернула кистью и удержала в горизонтальном положении на указательном пальце, оценивая дисбаланс. — С торца сними два миллиметра, с гарды по одному.
— Ты же не хотел с ним видеться. И что на этот раз? — Филиппа позволяла себе больше обычного, уже открыто интересуясь жизнью киллера — наверное, женщина из просто знакомого или коллеги перевела Фриц в категорию друзей. Со стороны могло показаться, что они и вправду друзья: Фриц задерживалась здесь не ради дела, а для перезагрузки в чужой компании, которая, закрывая глаза на пошлости и сводничество с Пингвином, её почти не напрягала. Наёмница не спешила с ответом. — Погоди, это как-то связано с тем, куда ты ездил после пыток аристократишек?
Мастерица понятия не имела, кем были трое похищенных, достаточно долго пытаемых, убитых и расчлененных в ангаре, а затем перенесенных в неподходяще низкий для этих целей, а потому оставленный открытым на пути к хранилищу бочек, багажник бьюика.
— Да, я кое-что для него оставил, — ответила Фриц сквозь зубы, сжимая ими сигарету. Филиппа подкурила себе, затем наёмнице.
— Удиви меня.
— Голову его мачехи.
Филиппа замерла, затем совсем уж неловко, даже в некоторой степени нервно расхохоталась, а следом резко помрачнела. На её памяти подобного рода «презенты» оставлял всего один человек. У мастерицы с Тоддом было исчисляющееся почти десятилетием прошлое — сначала в сухопутных войсках, затем в рядах международных террористов, — и именно мужчина с еще несколькими ныне мертвыми независимыми наёмниками помог ей укрыться в Готэме. Но прогрессирующая после боснийской войны в нём жажда крови становилась слишком опасна, и даже при кратких встречах в только начинающем работу цехе Филиппа всегда следила за его проворными руками.
— Ты всё больше на него похож. Только не умирай так бездумно, ладно?
Филиппа не представляла, в какой степени стали бы вновь пророческими её слова.
«В Готэме объявлено чрезвычайное положение после того, как Джеймс Гордон, бывший детектив, обвиненный в убийстве, сбежал из тюрьмы…»
В главном полицейском департаменте не стихали обсуждения побега, подстроенного доном Фальконе, пришедшим на выручку старому другу — имея прежние связи, бывший король преступного мира ловко провернул побег детектива, вернувшегося на готэмские улицы с единственной целью — отбелить праведное имя.
— Детектив Буллок, слушали новости? — Эдвард, не на шутку обеспокоенным столь скорым выходом Джима, остановил его напарника.
— Да, Эд, слышал.
— И что думаете?
— Что Джим Гордон не успокоится, пока не найдет ублюдка, который его подставил, — под прожигающим взглядом и обличительной интонацией Харви Нигма ощутил себя обезоруженным, бормоча под нос по пути к кабинету про то, что стоит обсудить происходящее со своими криминальными знакомыми. Гордон не был идиотом, и от скорой разгадки в первый раз его отделили только железобетонные доказательства и наличие, пусть и подставного, но мотива.
На свободе, никем не скованный, он обязательно прогрызет дорогу прямо до своего недоброжелателя, и разоблачит — в конце концов, в этом он был хорош в той же степени, что и Фриц в убийствах.
«…Можете бежать, но вам не скрыться».
Ближе к вечеру бьюик Фриц — киллер так и не успела его продать, а, быть может, просто не захотела, привыкнув к удобному салону, мягкому ходу и тому, насколько проще иметь под рукой своё авто, — выехала на центральную магистраль на пути к Алмазному району<span class="footnote" id="fn_31375200_3"></span> для встречи с набравшим её на полигоне заказчиком. О побеге детектива она узнала по радио в автомобильной магнитоле, одобрительно покачав головой — ей нравились упрямцы, готовые идти до последнего, и наёмница, уже предвкушая звонок от взволнованного судмедэксперта, припарковалась у «Агнца»<span class="footnote" id="fn_31375200_4"></span> — элитного клуба наравне с «Артемидой», специализирующимся на полной анонимности и безопасности своих гостей. За членство в клубе — у Фриц оно появилось еще во времена напарника — можно было обсудить любую сделку, не опасаясь прослушки или лишних глаз.
И её предчувствие впервые за долгое время дало осечку.
— …Нужна ваша оценка, — мужчина перед ней, явно переговорщик или подставное лицо, не слишком отличался от тех, с кем она имела дело, кроме сильного итальянского акцента. Киллер взяла со стола рядом с чашкой капучино, наполовину опустошенной, конверт и попыталась достать содержимое.
Сначала у Фриц дрогнули пальцы, соскальзывая с двух снимков, а, когда киллер их с третьей попытки всё же достала, то и вовсе выронила на колени, ощущая, как перед глазами всё идёт кругами.
В начале своего криминального пути Фриц делала много ошибок, но никогда не принимала пищу и напитки из рук посторонних — любой беспризорник знает, что именно так и похищают, чтобы сотворить непристойные и жестокие вещи. «Агнец» не относился к этому очень старому, но нерушимому в её жизни правилу — подобные заведения существовали только благодаря безукоризненной репутации, и за добрый десяток встреч с состоятельными заказчиками в этом месте наёмница ни разу не сталкивалась со сложностями.
«Кофе. Они что-то добавили в кофе» — она мгновенно поняла реакцию организма. Её тело, закаленное химическими испарениями, доносящимися на свалку со стороны ядовитых акров, было чуть более резистентно к любым химикатам и отраве, чем у обычных людей, потому киллер еще успела четко рассмотреть содержимое фотографий — на них было чье-то тело с глубокой колотой раной в виске, слишком уж знакомой.
— Жертвенный агнец... — подметила она, прежде чем погрузиться в туман на добрых полминуты дольше положенного, грохнувшись с диванчика на пол.
Сквозь мутную пелену Фриц отрывками ощущала, как её куда-то волочат, кидают, грубо усаживают и защелкивают на запястьях за спиной браслеты наручников. Она отсутствовала с час, и ни пощечины, ни более крепкие удары не привели её в чувство, пока эффект от транквилизаторов частично не прошёл. Когда к ней вернулась ясность мысли, киллер первым делом принюхалась, разобрав ни с чем не сопоставимую вонь доков у островного побережья Готэм-ривер. Вместе с запахом Фриц расслышала шаги — не менее десяти человек среднего и крепкого телосложения, вооружены, говорят на итальянском. Киллер еще некоторое время не выдавала своего пробуждения, оценивая обстановку.
Тот, кто планировал разделаться с ней, не хотел убить её сразу — из мотивов месть, информация или попытка перетянуть на свою сторону под угрозой смерти. Заказчик был либо чертовски проворен, чтобы пустить в «Агнца» своего человека и без перестрелки забрать оттуда Фриц, либо чертовски обеспечен и влиятелен, чтобы перекупить всё заведение. Из ближайших вариантов оставался дон Фальконе, но подобными грязными методами Кармайн не пользовался — он бы скорее сам пришел на встречу, с учетом того, что Фриц дала ему уехать из того самого ангара, не обстреляв машину, и хоть каких-то счетов с ней у бывшего готэмского главы возникнуть не могло.
Перед глазами снова всплыл снимок с места убийства, упавший на её колени.
«Блять…» — до неё начало доходить.
Фриц чуть напрягла кисти, наощупь оценивая крепкость хвата и модель наручников на узких запястьях. Стандартные полицейские, из которых, вывихивая большой палец правой руки, она не единожды успешно освобождалась. То, что киллера не слишком добросовестно зафиксировали, наталкивало на мысли, что похитители вообще ничего о ней не знают — как будто какие-то стальные браслеты способны удержать убийцу в противогазе.
Судорожно вдохнув и показательно дергаясь, как это делают при пробуждении в подобной ситуации обычные люди, Фриц отвлекла внимание её похитителей, точным и резким движением вывихивая большой палец на правой руке — с каждым разом это было всё менее больно. Отвлекшись на её пробуждение, стоящий сзади конвой этого жеста не заметил. Фриц изобразила полное неведение и дезориентацию, оценивая обманчиво мутным взглядом оружейный потенциал стоящих напротив. И, судя по тому, что её полностью обезоружили, а стоящие направляли на неё не меньше десяти военных пулемётов с дисковыми магазинами, она оказалась, на первый взгляд, в полной заднице.
— Добрый вечер, господа, — наёмница сплюнула кровью через плечо. От хлесткой пощечины — к ней из-за спин головорезов вышел седой мужчина в кожаном плаще, совершенно ей не знакомый, вероятно, стоящий за всем этим действом, — в глазах заискрило. — Расскажете, зачем я здесь?
«…Тодд, ты же всегда проверял заказчиков…»
Кобблпот, тщательно подбирая галстук в цвет запонок, предвкушал. Он предполагал, что Фриц наверняка не удосужится одеться в тему их встречи, хотя даже в её повседневном стиле прослеживалось умение правильно сочетать крой и ткани. Там, где у беспризорницы отсутствовало природное чувство вкуса, побеждал сухой анализ чужих стилей, правила подбора одежды и исключительная внимательность к деталям. Всякая из её вещей формировала нужный образ, ничем посторонним не цепляясь за взгляд, а завершало композицию выточенное талантливым архитектором лицо — насколько же окружающие были слепы, видя перед собой только ублюдка в противогазе.
Каждая из частей личности киллера, едва Освальд открывал новую из них, и по отдельности им препарированные, всё сильнее восхищали мафиози. Фриц не походила в своей противоречивости вообще ни на кого из всех, встреченных Пингвином на его немалом жизненном пути. За каждой её тайной открывалось еще десять, а за ними — добрая сотня, и это, как и сонмы иных мелочей — с нарастающей силой притягивало.
Что для Фриц — поиск предназначения, для Нигмы — решение загадок, для Гордона — правосудие, а для юного Уэйна — отмщение стоящим за убийством его родителей, так для Освальда превыше всего становилась любовь. Все эти годы именно любовь к матери вела его сквозь неурядицы наравне с природным упрямством, и теперь растущие в нём чувства к киллеру обращались в самый настоящий циклон.
Мафиози прокручивал в голове варианты лучших стейк-хаусов или лаунджей в Даунтауне, в одном из которых — как же охрененно быть богатым — он непременно снова её споит лучшей выпивкой из меню или хотя бы так просто не отпустит спустя полчаса их сухой беседы, и, покусывая нижнюю губу, домысливал, чем может закончиться ужин. Пингвин крайне надеялся на пробитие очередной стены, и подобно ребенку в канун рождества, уже полностью собранный и с великолепной, лишь на первый взгляд, небрежной укладкой, никак не мог найти себе места, для уверенности начав налегать на отцовский херес. Примешивалось к приятному волнению и что-то еще совершенно раздражающее, инородное, а затем его тело и вовсе свело пружиной, как тогда перед взрывом в аркхэмской столовой.
На всякого неуловимого зверя всегда найдётся свой охотник с хорошим оптическим прицелом.
Прошлое — не тот тяжкий, вполне осязаемый крест по пути к личной Голгофе, а незначительная тень в самом дальнем углу памяти — хотя бы единожды, но непременно обрастёт обратно плотью и кровью, а в случае с Фриц — еще и шестью годами носимой под сердцем жаждой мести.
Она хорошо помнила заказ на двадцатидвухлетнего итальяшку, кажется, Муцио Капассо. Секьюрити клуба, где Фриц всадила в висок Муцио ягдкоммандо<span class="footnote" id="fn_31375200_5"></span> среагировали слишком оперативно, словно не сводили именно с его ничем не примечательного столика глаз. Обыкновенное тихое убийство с грамотным путём к отступлению в толпе обратилось десятиминутной кровавой баней. На пару с Тоддом они не выпустили из зала ни одного живого — ни охранника, ни свидетеля их перестрелки, после этого на полтора месяца уйдя в подполье. Именно тогда юный киллер изучила городские коммуникации, что позже не раз обходила и сама, и с Кобблпотом, скрываясь от погони.
В убийстве богатого отпрыска не было ничего необычного. Обиженная подружка, разборки банд, второй в очереди на наследство хитрый младший брат — подобные заказы несли под собой простую мотивацию, но хотя бы один из них за всю карьеру должен был оказаться с подвохом. И простой парень, пускающий слюни на большегрудых брюнеток в лаковых корсетах у шеста оказался никем иным, как сыном главы сицилийской мафии. Он скрывался в Готэме в самый тяжелый период разгоревшихся войн между семьями Пальмьери и Сартори. И, если конкуренты за место во главе готэмской мафии невинно заигрывали друг с другом, то сицилийцы сражались, что два тасманских дьявола, ничем не брезгуя.
Отец убитого — Энрико Сартори — много лет водился с Марони, оказавшим старому другу услугу по укрытию и присмотру за его не слишком сообразительным сыном. Но Сальватор всегда был игроком второго плана, и парня завалили, а беспечные уши Марони не слышали даже в половину от ушей Фальконе, потому ни о «Т», ни о его малолетнем напарнике он не знал, в ходе трехмесячного расследования найдя несколько возможных козлов отпущения. В те месяцы ряды наёмников помельчали, но никто из убитых не признался, и по последней версии мафии исполнителями стали вовсе не готэмские, а приезжие исполнители, заказанные через подставных лиц, чтобы Сартори никогда не смог отомстить — а для сицилийского мафиози отсутствие возмездия приводило к бесповоротной потере авторитета.
Решающего удара, нанесенного по Энрико, хватило, чтобы его конкурент — Джованни Пальмьери — занял желаемое место у руля. Сартори же, все эти годы скорбящий и жаждущий возмездия за первенца, разрушенную империю и финансовый коллапс неожиданно напал на след одного из исполнителей.
Тогда, за несколько минут перед перестрелкой из ресторанной части клуба вышел на перекур один из официантов и, почуяв неладное и спрятавшись в мусорном баке, выглядывая из него через тонкую щелочку на закрытый задний двор, уцелел. Он увидел со спины Тодда в капюшоне, а в профиль — весьма запоминающийся даже для готэмских улиц — совсем юную Фриц. Напарники в вечернем полумраке отерли лица от крови, после чего забрались по уступам и водосточной трубе на крышу двухэтажного здания напротив, а оттуда через один дом по пожарным лестницам спустились в соседнюю подворотню и слились с толпой спешащих после работ горожан. Семья Сартори пообещала официанту чек на любую сумму в случае опознания и новой информации, и, годы спустя, на оживленном балтиморском шоссе — он успел переехать, обзавестись супругой и дочерью, — поравнявшись с бежевым бьюиком, свидетель заметил на соседней полосе за рулём свой золотой билет — профиль Фриц, что столько лет выискивал в толпе. Вместе с ним он запомнил номер машины, что по выезду из штата остановили для проверки подставные патрульные, нанятые мафиози.
Дело оставалось за малым, и, подключив все оставшиеся связи, ресурсы и компромат, Сартори вынудили «Агнец» на один час перестать работать по правилам в обход и так хрупкому контролю Пингвина. Будь на его месте дон Фальконе, владельцам клуба было бы проще сразу убить себя, чем идти на подобную сделку — они еще не знали, на что способен Освальд в настоящей, ничем не сдерживаемой ярости.
Всех рано или поздно находят.
Энрико не жалел пощечин, ударов кулаками и телескопической дубинкой, гневных слов и вопросов — он хотел знать всё, а Фриц, как назло, имела слишком хорошую память и тянула время, истязая мужчину своей полной невовлеченностью и показательным непониманием. Мужчина относился к тому типу людей, что запытают сначала речами, и только потом физически, и киллеру, что ждала, пока транквилизаторы окончательно отпустят, это было на руку. Самыми опасными соперниками для неё были такие же, как она — быстро, молча и неумолимо вершащие месть. А этого старика стоило довести до точки кипения, лишь бы он в нужный момент подобрался достаточно близко, полностью потеряв бдительность.
Постепенно расслабившись при взгляде на смертника, что даже не слишком вырывался, пришедшие с доном люди опустили пулеметы, и сцена сузилась до лысеющего мужчины с глубокими морщинами — каждую из них высекало если не время, то его горе, — и киллера с бурым от ударов и хлестких пощечин лицом и ноющим от попаданий дубинки по ребрам, печени и почкам животом.
Хотя первый акт представления выглядел неубедительно, мужчина точно знал, как будет мстить — легкое ласкание кулаком её скул и дубинкой костей даже в разминку не входило. Фриц ждала бы настоящая экзекуция с оскоплением, а, узнай Энрико правду о её поле — и групповым изнасилованием, не факт, что не посторонними предметами вроде лома или биты, и тоже не факт, что ей дали бы от полученных травм так просто скончаться. Что бы с ней ни делали, по части мести сицилийской мафии, зародившей ритуальные казни, равных не существовало.
Однако они не могли так просто убить её на готэмской территории без согласования с Пингвином, а, значит, не приступили бы к полноценным пыткам, пока Фриц не окажется по ту сторону Готэм-ривер. Скорее всего, к докам уже плыла яхта, её харонова лодка — Сартори постоянно поглядывал в сторону реки.
Фриц подернула губой, весьма цинично рассуждая о том, что вот так летально лишиться девственности точно не хочет — уж проще было довести дело до конца с Освальдом. Затем она вспомнила про ужин, на который, кажется, уже не успевала, про неотправленный в Мэриленд заказ, а еще про то, что ни разу не спала в новой квартире.
— Знаете, дон Сартори, — полушепотом обратилась она к мужчине, когда вдалеке послышался рев яхтенного двигателя, и Энрико наклонился слишком близко к лицу наёмницы, смотря в глаза, словно пытаясь наконец найти там раскаянье или отчаянье, но наталкивался только на прежнюю пустоту. — Мне нужно сказать вам кое-что важное.
— Что? Наконец сообразил и хочешь попросить пощады? Или наконец сказать, что тебе всё-таки жаль, что ты так подло оборвал жизнь моего Муцио?
— Дон Сартори, я должен был кое с кем сегодня встретиться…