Часть I, глава 2. 0:1 (2/2)

Тот русский философ, чьи труды лежали у киллера на столе, нравился Фрицу больше прочих (пусть считал при жизни свой труд примитивным), ведь он рассуждал о людях и о понятиях, близких наёмнику. В особенности о свободе и её видах.

Первичной считалась произвольная свобода, выбор делать добро или зло.

Вторичным выступал моральный долг.

Последней была свобода, проникающаяся любовью к богу, которая существовала в каждом одновременно.

Хотя этого бога в себе Фриц никогда не мог познать — с его мышлением любая духовность разбивалась о прагматичность, — ему нравилась утопическая идея о том, что высшие силы безучастны, что ничего не предопределено, что нет никакого злого рока, но есть право выбора. А оно для него помимо гордости было важнее всего на свете. В подобные постулаты и вправду хотелось поверить, пусть истинная философия готэмских улиц доказывала обратное.

Отпивая дрянной кофе из бумажного стаканчика, Фриц ставил на то, подорвётся на одной из растяжек незваный гость или нет.

Не подорвался.

Фриц заметил Освальда сразу, когда тот в весьма выделяющемся из толпы костюме входил в здание, пока киллер обедал и даже не предполагал, что хромой безумец всерьёз сунется в его логово средь бела дня. Дожёвывая, юноша рассуждал о смене риелтора и переезде. Он сразу понял, как Освальд вышел на него, но не испытал злости или раздражения, какие бывали при немногочисленных стычках с мафией, скорее странный азарт: наконец, впервые за долгое время появился человек, способный смотреть в суть вещей и вправду не настолько бесхитростный и глупый, каким пытался показаться со стороны. А потому не стал его в этот раз убивать.

Сложив обёртку от бургера в аккуратный квадратик и, следом за опустевшим кофейным стаканчиком, не глядя, метнув ровно в центр переполненного мусорника у трейлера, Фриц достал из кармана несколько стодолларовых купюр и вложил в руку толстяка.

— За котлеты. Купишь «Легенды Чёрной шхуны»<span class="footnote" id="fn_30702953_1"></span> в переиздании, как хотел.

Под недоумевающий взгляд толстяка Фриц направился в сторону дома. Он не планировал сюда возвращаться. Как и оставаться в должниках.

Квартира встретила Фрица чужим запахом, а замочные скважины на дверях — характерными для отмычек царапинами. Даже если бы он не заметил Освальда на улице, то точно рассмотрел бы шероховатости на металле и распознал смесь взрослого парфюма, крови и пыльной одежды. А после увидел бы, в его представлении, перевёрнутые кверху дном вещи на столе и в ящиках.

Киллер достал из кладовой две огромные спортивные сумки, в каких обычно носили наличные, сложил в одну оружие с припасами, другую занёс в комнату, чтобы погрузить внутрь скромные пожитки. Юноша собрался за четверть часа, ещё час уничтожал отпечатки и следы пребывания, вынес мусор, закурил, выдыхая, и прозвонил несколько контактов, выйдя на нового риелтора. Конечно, не существовало гарантий, что Кобблпот снова не очутится в его квартире. Но в следующий раз Фриц, не раздумывая, всадил бы нож незваному гостю меж глаз.

Впрочем, нашлась и более весомая причина, почему Освальда в этот раз трогать не стоило. От убийства человека Муни не отделаться простым разговором и игрой в мясника на публику: женщина обернёт смерть «зонтика» в свою пользу. Фриц не хотел давать ей и шанса.

Потому он решил выбрать новую квартиру, найти точку с фастфудом, выспаться, выполнить новый заказ Муни, а позже обязательно выяснить, по чьей инициативе Освальд влез в его квартиру. Чьё это оказалось решение — расчётливой стервы или такого же расчётливого интригана. Хотя он делал ставки на второй вариант.

Ещё в уборной Фриц распознал сквозь лукавство и расшаркивания истинную природу Освальда. Там, где другие видели слабость и податливость к насилию, крылась беспроигрышная стратегия. Освальда нередко колотили все вышестоящие в иерархии люди Муни, а до работы на неё — менее удачливые гангстеры, криминальные коллеги, районные вышибалы. Но он точно никогда не оставлял удар неотвеченным: сначала ждал, сколько потребуется, после — наносил удар с неожиданной стороны. Подобные ему неустанно сталкивали лбами противников, лгали и манипулировали ради того, чтобы добраться по чужим головам до вершины пищевой цепочки живее всех живых. И это был единственный понятный Освальду Кобблпоту способ день за днём бороться с идущим по пятам забвением.

Новый риелтор оказалась приятной мексиканской леди — открытой, с лукавым взглядом и между просмотром квартир пригласившей Фрица на ужин в бургерной, где они обсудили бездействие мэра Джеймса, возросшие после недавней смерти четы Уэйнов беспорядки, а ещё нового детектива, Джеймса Гордона. Он запомнился горожанам тем, что вместе со своим напарником — Харви Буллоком — разыскал и пристрелил при задержании убийцу Томаса и Марты Уэйнов. Дело выставили, как ограбление и трагическую случайность, но в воровской прослойке и жёлтой прессе поговаривали, что обвинённый Марио Пеппер был только мелким карманником, не убийцей. Не выдержав потери кормильца и осуждения, его супруга-алкоголичка на следующий день вскрыла вены, а дочь-подросток — Айви Пеппер — оказалась на улице, скрываясь от социальных служб и полиции. А слишком быстрое раскрытие дела с убийством единственного подозреваемого и взлёт карьеры обычного детектива спровоцировал активность со стороны отдела внутренних расследований.

Если уточнить, то звучно, с придыханием и сильной жестикуляцией обсуждала произошедшее только риелтор. Фриц вежливо поддерживал беседу односложными фразами.

По итогу он выбрал из трёх вариантов просторную студию в противоположном конце района. В такие дома раньше заселялся средний класс, но сейчас здесь доживали век старики, студенты и малообеспеченные семьи. В прошлом студия была трёхкомнатной квартирой с лепниной и богатым интерьером, но её зачем-то перестроили на новый лад, снеся перегородки меж комнатами и выкрасив все восемьдесят квадратов открытого пространства в депрессивный тёмно-зелёный. Из мебели в жилище не нашлось даже вещевого шкафа, только новый матрас в целлофане, одиноко приставленный к дальней стене у окна, кухонный гарнитур и узкий круглый обеденный стол с двумя стульями. На потолке висела совершенно неуместная многоуровневая хрустальная люстра, но сильнее всего в глаза бросалась роскошная старинная ванна прямо посреди санузла, отделанного мрамором. Последний фактор был для Фрица решающим.

Студия, показанная намеренно последней, выглядела выигрышно на фоне предыдущих вариантов, и плюс тысяча за ванну и люстру, бронированные двери и закрытый тамбур, чистоту, сухость и натёртый воском паркет на полу показалась Фрицу не такой уж высокой наценкой. Рассчитавшись за первый и последний месяцы плюс «таксу» за анонимность, киллер достал из багажника машины риелтора свои сумки, футляр от синтезатора с винтовкой и направился обустраивать новый дом.

Закончив с первичной сортировкой вещей, поставил набираться горячую воду, после чего разделся, бросив вещи в стиральную машинку, спрятанную за дизайнерской тумбой у стены в тон мрамору, и мельком осмотрел себя у метрового зеркала над раковиной.

Под одеждой у него скрывалось рельефное, безволосое и белоснежное, словно отстиранное в хлорке тело, исполосованное шрамами, синяками и швами. Фриц был угловатым, лишённым любой плавности форм и тощим: сквозь кожу с мышцами выделялись ключицы, рёбра, края подвздошной кости, плечевые с локтевыми и коленными суставами, а ещё кадык, пусть недостаточно крупный на контрасте с классическими «адамовыми яблоками». Зато едва заметные очертания грудей с аккуратными бледными сосками под свитерами с футболками вообще никогда не выделялись. Но в его болезненной, стирающей половую принадлежность худобе, разбавляемой развитым плечевым поясом и внушительными икроножными мышцами в совокупности с проступающими венами, как у балерин, прослеживалась скульптурная красота.

Фрицу шла одежда любого кроя, кроме ярко выраженного феминного, благодаря росту выше среднего и тонким длинным ногам. Он же предпочитал носить плотные чёрные водолазки и джинсы под беговые кроссовки, чтобы привлекать как можно меньше внимания к своей тайне. И это работало.

Проверив температуру, юноша закрутил вентили на кране и погрузился по шею в воду, откидывая назад голову. Поначалу он не ощущал ничего, кроме тёплого умиротворяющего спокойствия, а затем в голове эхом пронеслась словно невзначай брошенная Муни фраза.

«Скоро всё изменится…»

В тот напряжённый момент голову Фрица занимали совсем другие мысли. В оглушительной тишине слова женщины приобрели тревожный смысл, и ему стало нехорошо. Можно было называть это шестым чувством, интуицией, предвидением, но, когда юноша так ощущал себя последний раз, его напарника убили. Он отчётливо осязал крадущуюся по пятам за кем-то ему знакомым, а, быть может, и за ним самим, тень смерти.

Тогда Фриц не знал, что с Пингвином не стоило церемониться.

Если бы бог существовал, то повёл бы наёмника в квартиру и всадил его десницей нож промеж глаз Освальда.

Если бы бог существовал, то остановил бы багровые реки, что вскоре залили Готэм.

Но следующим утром Кобблпот планировал передать копам из отдела внутренних расследований информацию о Фиш Муни, компрометирующую расследование Джима Гордона, и начать воплощение своего кровожадного плана. Фрицу оставалось молча лежать в ванной, глядя на фигурный потолок, и ждать.

Предстояла настоящая бойня.

Экзистенциализм Фрица проиграл Готэму со счетом 0:1.