Глава 1. (1/2)

Мир впервые за долгое время дышал спокойно. Лето, пришедшее после последней битвы, пахло не гарью, а травой и дождём. В Лондон возвращалась жизнь, и даже самые уставшие волшебники начинали верить, что впереди — что-то новое. Но в Мэноре Малфоев тишина всё ещё звучала громче, чем любой разговор. Блейз Забини развалился в кресле перед камином, лениво покачивая стакан с янтарной жидкостью. Пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на расплавленные медные монеты.

— Её почерк стал ещё аккуратнее, — заметил он, разворачивая письмо.

Тонкий аромат пергамента с лёгким оттенком лаванды моментально заполнил комнату.

— Мерлин, неужели ты опять о ней? — фыркнул Тео Нотт, играя шахматной фигуркой. — Ты уже неделю ноешь про эту Грейнджер.

— Я не ною, — лениво отозвался Блейз. — Я анализирую. Умная, остроязыкая, раздражающе правильная… и совершенно не умеет флиртовать.

Драко, сидевший у окна, поднял бровь.

— То есть ты решил обольстить саму Гермиону Грейнджер, лучшую подругу Поттера, невыносимую всезнайку, и заклятого врага всех Слизеринцев?

— Возможно, — Блейз усмехнулся. — Я люблю вызовы.

Тео прыснул со смеху.

— Надеюсь, она пришлет тебе в ответ словарь, где под словом “самоуверенность” будет твоя фотография.

— Не ревнуй, — спокойно парировал Забини. — Она меня уже дважды назвала “надменным змеенышем”.

— Это она ещё мягко выразилась, — заметил Драко.

Его голос был тихим, но в нём чувствовалась привычная, едва заметная тень сарказма.

— А ты что? — повернулся к нему Блейз. — Всё ещё играешь в призрака?

— Я предпочитаю наблюдать.

— Ты предпочитаешь избегать, — вмешался Тео. — Впрочем, это тоже искусство.

Драко лишь пожал плечами. Его взгляд скользнул к пламени. С тех пор, как Волдеморт пал, а его семья была очищена, он словно утратил направление. Свобода оказалась тише, чем он ожидал.

“Забини, ты невыносим.

Я не собираюсь обсуждать с тобой ”природу чувств между факультетами”, как ты выразился.

И вообще — это была не ”философская переписка”, а спор о логике зельеварения.

И прекрати писать мне по утрам. Я завтракаю.”

— Г. Грейнджер

Блейз перечитал письмо трижды и ухмыльнулся.

— Кажется, я ей действительно нравлюсь.

Драко фыркнул.

— Это не флирт, Блейз. Это предостережение.

— Иногда между ними нет разницы, — философски заметил Тео.

***Лето в “Норе” было невыносимо тихим для Джинни. Слишком тихим для дома, где всегда звучал смех, грохот котлов и крики близнецов. Сейчас же даже цикады за окном казались неуместными — будто и они чувствовали, что в доме Уизли больше никто не смеётся так, как раньше. Джинни сидела на крыльце, босая, с кружкой остывшего чая. Воздух дрожал от жары, но внутри неё было холодно. Она не плакала. Слёзы кончились ещё весной, когда тело Гарри так и не нашли. Он исчез. Просто — исчез. Без следа, без заклинания, без объяснения. Даже Гермиона не смогла найти ни одной магической закономерности, а Министерство давно признало его погибшим.

Но Джинни не могла сказать это слово.

“Погиб” — оно было как яд на языке.

Она всё ещё слышала, как он смеялся, вспоминала, как его пальцы находили её ладонь, когда слова были не нужны. Иногда ей казалось, что стоит лишь закрыть глаза — и он снова войдёт в кухню, неуклюже улыбаясь, с растрепанными в разные стороны волосами, в рубашке, мятой от ветра.

Что скажет своё привычное «Прости, опоздал, Джинн».

Но глаза она всё равно открывала — и перед ней оставался только закат. Вечерами она ходила к озеру, тому самому, где он однажды поцеловал её под плакучей ивой. Теперь вода там была спокойной, как зеркало. Каждый раз она опускала ладонь в прохладную гладь, надеясь почувствовать хоть отголосок — магический след, тепло, хоть что-то. Но вода молчала. Иногда Джинни ловила себя на том, что разговаривает с ним. Не в мыслях — вслух. Рассказывает, как мама пытается улыбаться, как Рон стал раздражительным и замкнутым, как написала Гермионе очередное письмо с просьбой приехать к ним перед началом учебного года.

И однажды, шепча очередную фразу в темноту, она услышала:

— Я здесь.

Её сердце замерло. Голос был не в ушах — в глубине сознания, где-то на границе сна. Она вскочила, посмотрела на воду — лишь отражение луны.

— Гарри?

Тишина. Только лёгкая рябь по глади озера. Она стояла, не дыша, пока ночь не стала светлее рассвета. Позже, в своей комнате, она нашла старый клочок пергамента, забытый между страницами книги, что он ей подбросил в последнюю ночь.

На нём — всего две строки, неровным почерком:

“Я люблю тебя!

Так нужно.Прости.”

Джинни прижала бумагу к груди, и только тогда позволила себе расплакаться. Слёзы были горячие, как кровь, и светились на щеках в лунном свете. Она не знала, где он.Но в глубине души чувствовала: он не ушёл навсегда.

Приезд Гермионы перед началом последнего учебного года значительно улучшил моральное состояние девушки. Они подолгу гуляли вдоль окрестностей Норы, говорили обо всем и ни о чем одновременно. Джинни подкалывала подругу на счет Забини и учила ту флиртовать, хотя Гермионе это казалось не уместным и откровенно глупым.

Гермиона сидела на подоконнике своей комнаты в Норе, глядя на догорающий закат. Перо дрожало в пальцах. Её раздражала эта переписка, но ещё больше — то, что она не могла перестать ждать следующего письма.

— Что это у тебя? — Рон заглянул в комнату.

— Ничего, — ответила она слишком быстро.

Он прищурился.

— Опять Забини?

Её молчание было ответом.

Рон шумно выдохнул, отступая к двери.

— Ты же понимаешь, кто он? Слизерин. Сын…

— Я понимаю, кто он, — перебила она. — И я понимаю, что ты всё ещё живёшь войной.

— Может, потому что я не могу её забыть?

— А я не хочу в ней застревать.

Рон сжал кулаки.

— Может, ты просто ищешь кого-то умнее меня?

— Может быть, — сказала она тихо.

Когда он ушёл, комната погрузилась в тишину. Гермиона закрыла глаза.

Перо снова дрогнуло, и на пергаменте появилась новая строчка:

“Ты раздражаешь меня, Забини.

Но почему-то я всё равно отвечаю.”

***30 Августа.

На другом конце Европы,в долине на границе Норвегии и Шотландии, где магические потоки мира особенно сильны, стояла школа, о которой мало кто знал — Лорансвейл.

Скрытая в глубине лесов, окружённая озёрами и светящимися деревьями, она не принадлежала ни одной из магических систем. Её называли школой равновесия, местом, где маги учились слушать не заклинания, а саму суть мира. Среди учеников стояла девушка с длинными светлыми волосами, собранными в ленточный узел. Её глаза отражали небо — серо-берюзовые, как шторм.

Она держала в руках письмо, запечатанное печатью Хогвартса.

“Мисс Морнвейл,

Поздравляем, Вы зачислены в Хогвартс для прохождения заключительного курса обучения.

Директор — Минерва Макгонагалл.”

Девушка медленно подняла взгляд к горизонту. На ветру тихо шелестели листья, и где-то за гранью звуков прозвучал голос:

— Междумирье зовёт тебя, Ауриэль. Пора идти.

***

Поезд тронулся, плавно набирая ход. Сквозь окна промелькнули лондонские улицы, а затем — зелёные просторы, напоённые сентябрьским солнцем. Гул голосов, смех, шум шагов — всё сливалось в живой ритм возвращения в Хогвартс. Но в одном из вагонов было тихо. Слишком тихо.

В купе у самого конца поезда сидела девушка. Её лицо скрывал капюшон, мантия была тёмной, без герба. Ткань слегка поблёскивала, словно впитывала свет, не отражая его. Она сидела у окна, неподвижная, как статуя. Пальцы — бледные, тонкие — лежали на коленях, и лишь иногда едва заметно шевелились, будто что-то считали в воздухе. Пару раз мимо проходили студенты.

Кто-то задерживал взгляд, кто-то шептал:

— Новенькая?

— Никогда раньше не видел её.

— Может, перевод из “Шармбатона”?

Но никто не решался постучать. От купе исходило странное ощущение — не страха, а… тишины. Такой тишины, что даже болтовня за соседней дверью стихала, словно сама магия не хотела тревожить ту, кто там сидела.

— Ты видел её? — Тео Нотт подался вперёд, глядя на Драко. — Последнее купе перед служебным. Чёрная мантия, капюшон, одна в купе.

Блейз, вытянув ноги, лениво усмехнулся:

— Конечно видел. Сложно не заметить, когда кто-то выглядит так, будто едет не в школу, а на собственное проклятие.

— Может, просто стеснительная, — пожал плечами Тео.

— Или прячется, — задумчиво произнёс Блейз. — Знаешь, в этом есть что-то театральное.