Часть 11 (1/2)

Он делает шаг вперед, и входная дверь с тихим щелчком захлопывается.

Широко распахнутые зеленые глаза смотрят на него с удивлением, испугом и принятием. Почему-то складывалось ощущение, что она его ждала. Сегодня. Этой ночью. Или нет — может быть, каждый чертов день, уже гребанные пять лет как?

— Ты все знала, — девушка вздрагивает, но взгляда отвести просто физически не может. Смотрит на его выпачканную в пыли и пепле одежду, на кровь, засохшую на подбородке, на тонкий горизонтальный порез на шее. Смотрит в голубые глаза с едва заметными золотыми искрами по краям радужки.

И все понимает.

— Ты знала, что Олега нет.

Он поводит плечами, сжимает и разжимает кулаки. Костяшки пальцев сбиты практически в мясо.

— Ты знала, что это всегда был я. Я на тебя кричал, я тебя ударил. Дважды. Чуть было не изнасиловал. А ты все равно возвращалась, приходила снова и снова, готовая из шкуры вон лезть, лишь бы мне попытаться помочь.

Мария кивнула. Заметила пробежавшую по телу Разумовского дрожь и только тихо выдохнула, внимательно рассматривая сбившуюся на его нос непослушную рыжую прядь.

— Ты могла погибнуть, ты это понимаешь? — его брови взметнулись вверх, в голосе засквозило недоумение, — Я — Чумной Доктор. Тебя могла поймать полиция, могли убить подражатели, тебя я мог убить, ты это понимаешь?

Она молчала несколько секунд. Снизу вверх смотрела на осознавшего свое безумие миллиардера, но упорно не чувствовала ни страха, ни отвращения, ни презрения или хотя бы банальной обиды.

Ничего.

— А я бы согласилась.

Ничего кроме абсурдной, нездоровой, до жути неправильной, но наполняющей всю ее жалкую жизнь смыслом любви.

— Я бы погибла, если б это тебя спасло.

Спокойный взгляд — она давно уже все осознала, сотни ночей напролет она анализировала свою и его жизни, силясь убедить себя в том, как это все неправильно, ненормально. Да просто по-мазохистски глупо и абсурдно. Но когда сердце противится, даже в миллионе причин, чтобы уйти, мы всегда найдём одну-единственную, ту, чтобы остаться.

Не так ли?

Субординация и некогда беспокоившая Сергея холодность разбились и канули в Лету.

— Я же тебе сказала, — судорожный шепот на вдохе, приложившись лопатками о бетонную стену. Разбитые губы слишком близко к ее, — Я никуда не уйду.

Никогда.

Поцелуй, и его ладони на ее талии. Ее руки, обнимающие за шею и нежно касающиеся плеч, и холодные пальцы, судорожно цепляющиеся за плотную ткань водолазки. Он поднимает ее и усаживает на невысокий комод, окончательно и бесповоротно нарушая личные границы, мягким движением раздвигая колени и вставая между ними. А она только задыхается, прижимается ближе и ловит его губы, аморально-счастливо улыбаясь в поцелуй.

Сергей отстранился, как всегда внезапно. Оторвавшись от ее губ, снял с себя ее руки и отпрянул, нервно мотнув головой.

— Все хорошо, Сереж, — Мария облизнула губы и подалась вперед, заранее предугадывая все его последующие реплики, — Я тебя не боюсь.

Он опустил голову и тихо засмеялся. Рыжая челка закрыла лицо от абсолютно спокойного взгляда зеленых глаз. По угловатым плечам пробежала мелкая дрожь. Снова. Уже не удивляет.

— Это ты его не боишься, — радужка цвета расплавленного золота и знакомая ухмылка-оскал. Охрипший голос и заострившиеся черты лица, — Его, не меня.

Пальцы, вновь сомкнувшиеся на шее, и горячее дыхание.

Опять.

Ну здравствуй, Птица.

— Поцелуй меня.

Вопросительно изогнутая бровь и заинтересованный взгляд.

Чаша терпения Воронцовой переполнилась и разлилась океаном мучительно долго сдерживаемых эмоций.

— Ты не-м-м, — Разумовский оперся о комод второй рукой, потеряв равновесие, когда девушка рывком притянула его к себе, впившись в губы и наплевав на то, что он там собирался сказать.

Это было не важно.

Больше — нет.

Он ответил. Не робко, не нежно — грубо и собственнически, так, как на самом деле давно хотел. Мария несильно ударила его по руке, все еще державшей ее за шею, и Сергей отпустил ее

а потом поднял

и уронил на постель.

Ты ведь этого хотела!

Хотела. И больше этому не противилась, наконец-то поборов постоянно о чем-то тревожащуюся голову и отдавшись, спустя столько лет, сжиравшим ее изнутри желаниям. Почему-то сейчас отчетливо чувствовалась какая-то запретная вседозволенность. Во всем — в руках Разумовского, скользящим по податливо выгибающемуся навстречу телу, в его желтых глазах, требовательных губах, даже в его дыхании.

Сейчас или никогда.

На долю секунды в мыслях Воронцовой промелькнуло что-то вроде «Что он натворил на этот раз, что так сорвался?»

Но размышления прервал треск разорванной надвое футболки.

И здравый смысл отключился окончательно.

Остались только они — два обнаженных нерва, достигших предела каждый в своей ненормальности, и на пике собственного безумия нашедшие друг в друге нечто до боли необходимое, давно потерянное, что-то такое, чего не хватало им всю их долбанную жизнь.

— Сергей, — бессознательный шепот и отразившийся от стен стон.

Разбитые в кровь губы соскользнули с ее шеи на ключицы. Оставили и тут несколько багровых следов, но надолго не задержались, спустившись еще ниже, коснувшись высоко вздымающейся от тяжелого дыхания груди.

— Сергей!

Крик и почему-то — такая родная по звучанию — полная форма его имени.

Ее пальцы выскользнули из огненно-рыжих прядей и вцепились в его плечи, умудрившись царапнуть кожу даже через ткань водолазки. По ее телу прошла сладкая дрожь. С губ сорвался стон удовольствия, и ответом на него была хищная ухмылка, которую она, забывшись, не увидела.

— Мария, — севший голос и очередной поцелуй, которого все равно будет недостаточно, — Посмотри на меня.

Шорох ткани. Широко распахнутые зеленые глаза в каком-то трансе скользят по белоснежной коже. Она тянется, нежно прижимаясь губами к его плечу, но он придавливает ее к кровати:

— Мария, — повторяет и облизывает губы, упавшая на лоб челка щекочет ей кончик носа, — Скажи мне.

ЧТО Я ДЛЯ ТЕБЯ?

— Жизнь.

— Повтори.

— Ты — моя жизнь, Сергей Разумовский.

На этот раз он коснулся ее губ нежно. Поцеловал, почувствовав, как ее руки, безостановочно дрожа, робко касаются его тела. <s>Сергей</s> Птица собственнически улыбнулся, разорвав поцелуй и снова скользнув ниже, проведя языком влажную дорожку от острых ключиц до солнечного сплетения.

Услышал, как ударилось о грудную клетку принадлежавшее ему сердце девушки.

И царапнул ее ребра до красных, вздувшихся под кончиками пальцев, борозд.

Коротко звякнул брошенный на пол ремень. Оставшиеся предметы одежды полетели за ним следом. В комнате на несколько секунд повисла тишина — он выжидал, она же — просто не верила.

Мария вздрогнула от прикосновения холодных пальцев к бедрам и тихо застонала. Приподнялась, смахнув с лица растрепавшиеся волосы, и притянула Разумовского за шею к себе. Поцеловала, требовательно, почти что грубо, и изящно прогнулась в пояснице, оторвавшись, наконец, от его губ и откинувшись обратно на подушки.

В попадавшем в комнату свете уличных фонарей профиль Сергея казался еще фактурнее, чем обычно.