Глава двадцать восьмая (1/2)
У него самые красивые глаза. Самая прекрасная улыбка, способная осчастливить меня даже в самый поганый день. У него мягкие, шелковистые волосы, в которые я люблю зарываться пальцами; от него всегда вкусно пахнет, и я наслаждаюсь его запахом, как теплом. Он одевается так, что при взгляде на него трепещет сердце. Он самый красивый. Самый лучший на свете.
Я не достоин его, я ничто на его фоне… Но он, почему-то, меня любит: простил ложь и вернулся. Аштон вернулся!
И стоит в дверях, из которых в мою тёмную комнату вливается яркий, янтарный свет. Топчется на месте, не решаясь поднять на меня взгляд; а я вижу, или скорее чувствую, какую тяжёлую вину он испытывает передо мной.
Я хочу побежать к нему. Вместо этого зарываюсь в свой тёмный угол, до которого свет не достаёт. Почему я боюсь света? Он причиняет боль, на нём кожа плавится…
— Прости меня, Лемми… — наконец говорит Аштон. — Я хотел тебе всё объяснить… Но знал, ты не остановишься… и вот, короче… — он отворачивается, покусывая губу.
Аштон… Он был похож на ангела, спустившимся забрать меня из этого Ада. Неужели мне удалось умереть? Моя жизнь завершена? Предсмертные галлюцинации? Я не верю, что он здесь, рядом… Кажется, стоит мне прикоснуться до него, как наваждение растворится вместе со мной в обжигающем свете.
— Я на тебя не злился, — отвечаю. — Просто не могу… Я же люблю тебя. Очень сильно.
— И я тебя очень-очень люблю, — улыбается и идёт ко мне.
Свет следует за ним.
Точно ангел.
Аштон протягивает руку. На ногтях его пальцев чёрный облезлый лак, на них самих кольца, которые я до единого помнил. Те же татуировки: разбитое сердечко на большом пальце, на оставшихся буквы, складывающиеся в »love»; на запястье минимализм: «око провидения», паук, полумесяц с человеческим профилем, ветка сирени и много прочих маленьких тату.
Нет сомнений, что стоящий перед мной человек — настоящий Аштон.
— Пошли со мной, — говорит он. — Туда, где Майкл нас не найдёт.
Я хватаю его за руку, и тьма моментально растворяется.
Свет больше не причиняет боли.
Мне хорошо.
Я открыл глаза и сразу же их закрыл из-за ослепительных, солнечных лучей. Сон таял, возвращая меня в ужасную реальность, где нет Аштона, где холодно и одиноко. Почему я не умер и не остался в том сне? Не ушёл с Аштоном в то прекрасное место, где жили бы мы долго и счастливо?..
***
Миновал месяц. Самый мучительный и кошмарный июнь в моей жизни… Трудно было восстановить жизнь на прежний лад, отказаться от наркотиков, из-за которых я мучился, пытаться устроиться на работу. Жорж так же посоветовал записаться к психологу. Психолог мне уже не поможет, хотел сказать я, нужно к психотерапевту. Но промолчал и записался. О чём и пожалел…
До этого я посещал психолога. В школьные времена, после попытки самоубийства. А также часто бывал у школьного, хотя ту хамоватую тётку с жирной родинкой под губой вряд ли оным можно назвать… Привила во мне чувство вины. «Может с тобой что-то не так, поэтому над тобой издеваются?», — спрашивала она. «Ты сам виноват». «Просто не обращай внимания!». «Пытайся понравится ребятам!». Концом моих визитов стало то, что она назвала меня девчонкой из-за длинных волос.
И психолог, к которому я попал, оказался таким же…
— Как прошёл сеанс? — спросил Жорж, когда я сел в машину.
Взглянув на моё лицо, он сразу понял: хреново. Я и не пытался скрыть от него влажные, покрасневшие глаза, и всхлипы тоже не сдерживал.
— Я больше к нему не пойду! — сказал я. — Он дебил!
«Сделал только хуже. Похоже, у него метод такой, до конца сломать человека, а потом новую личность на пепле построить, — подумал я, вытирая щёки. — Или, он в прошлом был школьным психологом…»
— Ты ведь сказал, что он твой давний знакомый, и точно не гомофоб…
— И что он тебе наговорил? — Жорж засунул ключ в замок зажигания, и автомобиль закряхтел, заводясь.
— Всякое…
Проматывая в голове беседу с мистером Джарвисом, я прикусил губу. Его слова стали для меня колючей проволокой, которая обвязала тело и сжималась, вонзая в плоть свои острия. Сейчас, вспоминая их, я снова ощущал боль. Душу просто рвало на части.
— Он меня выслушал, а потом долго молчал. Я рассказал ему всё. Абсолютно. Рассказал, как над мной издевались родители и одноклассники, о попытках суицида, как всю жизнь люблю одного парня… О расставании с ним, о том, как после скатился… Короче, душу ему излил. И первое, что он, блядь, сказал: «хватит реветь, мне неприятно смотреть на рыдающих парней».
Бывает, видишь человека впервые, а он уже тебе не нравится. Так и мистер Джарвис мне сразу не понравился: над ним будто нависла мудачья аура. И выглядел он неприятно.
Но он был вежлив, и я ему доверился. Мистер Джарвис предложил прилечь, сам сел напротив и начал задавать стандартные вопросы, типа «сколько лет?», «как сейчас себя чувствуешь?», «есть ли партнёр?». И, стоило узнать ему, что я — гей, так замолчал. На все тридцать минут, в течение которых я, рыдая, поведал о своей жизни. Мистер Джарвис слушал, превозмогая ко мне отвращение.
В общем, я самому себе был мерзок… Особенно теперь.
— Потом он назвал меня эгоистом, — продолжил я. — Потому, что Аштон прав. Прав в том, что выбрал семью вместо меня. И я не имею право на него обижаться. А то, что эта семья над ним издевается, так ничего…
— Семья же… Семья святое, — пробубнил под нос помрачневший Жорж.
Я отвернулся к окну, за которым лил дождь, и в отражении увидел себя, — казалось, я с каждым днём становлюсь уродливее и уродливее. Отвернулся.
— Спросил ещё: почему ты считаешь себя достойным Аштона? Ты правда думаешь, что он тебя когда-то любил? Он — разбалованный ребёнок, он просто тебя использовал, — я сжал ладони в кулаки, будто собирался дать по роже этому мистеру Джарвису. — Он ещё интересовался, был ли у нас секс… И затем выдал, что я, возможно, ему не понравился в постели… Да и вообще, может ему девушки нравятся… Но, по его мнению, я от бабы далеко не ушёл, поэтому Аштон некоторое время перебивался мной, податливой шлюхой.
— Он тебя прямо так назвал? — Жорж приподнял бровь.
— Намекнул.
«Ты просто доступен, вот тобой и пользуются, — прозвучали в голове слова мистера Джарвиса. — И будут пользоваться дальше.» Да и чего скрывать? Он прав.
— Не слушай его. Ты не такой.
Автомобиль наконец завёлся, и мы поехали домой. За окном проносились машины и зажжённые фонари, плавали чёрные, мельтешащие пятна. Среди них, сотен одинаковых силуэтов, я пытался найти тот, который принадлежит Аштону, что не представлялось возможным с моим зрением и затуманенным слезами взглядом.
— Ты не такой, — повторил Жорж. Он скорее убеждал самого себя, чем меня. — Любой человек может оступиться… Это ведь не делает его плохим! Главное, помочь ему вовремя подняться, и всё будет хорошо. — Жорж сжал руль с такой силой, будто представил на его месте шею моего «психолога». — Блядь! Я этого Джарвиса… Порву, если увижу! Какой сволочью нужно быть, чтобы такое говорить? Человеку, который в шаге от суицида! Придушу суку…
— Не обманывай меня. Ты тоже считаешь меня шлюхой, — я посмотрел на Жоржа, и встретился с ним взглядом. — Как тебе не мерзко находится рядом с мной? На твоём месте я бы давно…
— Заткнись, Лемюэль, — неожиданно рявкнул на меня Жорж. — Просто заткнись.
И правда… Пора бы мне заткнуться. Своим нытьём уже и спокойного Жоржа из себя вывел…
По дороге мы заехали в аптеку. Хоть какой-то толк был от мистера Джарвиса: он прописал мне антидепрессанты.
***
Дни шли медленно и муторно, и отличались друг от друга лишь употребляемой едой на завтрак, обед и ужин. Книги я не читал. Фильмы не смотрел. Ни на что не было сил. Прописанные таблетки мало чем помогали. От них, да, прибавлялась энергия, которую я направлял либо в работу, либо в домашнее хозяйство. После завершения действия таблеток становилось гораздо хуже. В выходные я большую часть времени проводил в постели, пялясь на высокий потолок и думая об одном: вернуться в ночной клуб, к Теду и Гарри. У них есть то, что делало меня счастливым. Наркота, алкоголь, секс…
К чёрту таблетки. Кокаин — вот что нужно. Один приём — и мир моментально становится ярче и позитивнее. Неподдельный экстаз. У меня снова будут крылья. Я снова буду лететь среди звёзд. И Аштон вернётся, ляжет рядом и начнёт гладить по голове. Нам станет так радостно… Ненадолго, но ведь это того стоит!
Иногда я вставал среди ночи и выходил на крыльцо, где сидел и курил, глядя на высокие, мерцающие звёзды. Ночи были тёплые, и я проводил на крыльце часы напролёт. Так я борол желание сбежать от заботы Жоржа и вернутся к жестокому Теду и властному Гарри. «Нет, ты не вернёшься! — повторял я самому себе. — Ты не оставишь Жоржа одного!»
В одну из таких ночей ко мне присоединился сам Жорж. Я только закурил, как услышал скрип двери и, повернувшись, встретился с ним взглядом. Он выглядел напуганным. Глаза в распашку, побледневший, куртку в спешке накидывал на голый торс. Куда он среди ночи?
— Что случилось? — спросил я.
Жорж замер, как вкопанный.
— Я… просто я мимо твоей комнаты проходил… заглянул, чтобы тебя проведать… и не обнаружил… испугался…
— Понятно…
«Всё-таки, ты считаешь меня шлюхой», — хотел добавить я, и, к счастью, передумал.
Жорж сел рядом, и я предложил ему сигарету, от которой он не отказался. Теперь мы сидели вдвоём. Два серых столба дыма поднимались к чернильному небу. Мы молчали, смотрели на звёзды, среди которых время от времени описывали полукруги метеоры, наслаждались ночным запахом. Ночью и правда пахнет особенно… Остывающей землёй, влажными растениями и сыростью.
Было тихо. Тишину не нарушил ни далёкий гул машин, ни крики ночных птиц. Я слышал дыхание Жоржа, а если бы я положил голову на его плечо, то, наверное, распознал и бешеный стук сердца.
Первым молчание прервал Жорж.
— И часто ты тут сидишь?
— Частенько.
— Успокаивает?
— Да. Потом уснуть намного легче.
— А я испугался, что ты меня бросил, — улыбнувшись, он стряхнул с сигареты пепел.
Наблюдая, как ветер уносит тлеющий табак прочь, я испытал вину перед Жоржем. Я напугал его… Заставил волноваться, может отчаяться. Он ведь так пытался помочь мне, какого ему было, не обнаружив меня в постели?
— Прости… Мне стоило тебя предупредить…
— Нет, ты что! Ты не обязан перед мной отчитываться! Это мои проблемы… — Жорж печально улыбнулся. — Просто… Мой бывший так ночью уходил. Но ведь ты не такой!
— Не такой, — просто согласился я.
Потом мы молчаливо смотрели на полную луну. Да и не требовалось разговаривать: каждый думал о своём. О чём Жорж — не знаю. Я же думал о смерти и уже был уверен, что смерть моя совсем скоро.
***
Работать не хотелось. Но и быть на полном обеспечении Жоржа я себе не позволял. Поэтому я устроился в одну кафешку официантом, с удобным и одновременно ужасным графиком. Два через два. А приходить нужно за час до начала рабочей смены.
Чтобы хоть как-нибудь держаться на тонкой верёвке, перекинутой через пропасть, я заставлял себя просыпаться, идти в душ, завтракать, одеваться и собираться на работу. Каждое утро рабочего дня было желание спать дальше. Уткнуться лицом в подушки, накрыться одеялом от ослепительных солнечных лучей, и погрузиться в сон. Где хорошо. Где спокойно. Сон стал для меня единственной отрадой…
Каждое утро Жорж увозил меня на работу, и также забирал. Он проделывал это даже в свои выходные, когда любой нормальный человек предпочтёт нежится до обеда в постели, а не ездить ранним утром невесть куда. Видимо, он до сих пор боялся за меня. Да чего скрывать, страх его вполне оправданный. Если бы я один шёл на работу, то точно свернул не туда и снова оказался на дне…
В тот день у Жоржа был выходной. Я снова испытывал перед ним вину, ведь из-за меня ему приходится рано вставать. Уговаривал его лечь обратно в постель, но Жорж стоял на своём, и, видимо, чтобы я наконец отстал, взялся печь блинчики. Для него «я уже не маленький» не являлось весомым аргументом почему он не должен меня сопровождать. Пришлось смериться, глотая комок вины.
На новой работе меня сразу невзлюбили. Причина до сих пор окутана тайной, ведь я всегда приходил вовремя, выполнял все поручения и никогда ни с кем не спорил. Я даже пытался общаться. Правда, не учёл того факта, что люди по умолчанию испытывают ко мне раздражение.
Здесь меня за всё критиковали: повара за то, что я неправильно засовываю в печь подносы с выпечкой, или не так достаю; кассир сетовал, что я некрасиво выставляю готовые булки с пирожными на прилавок; официанты постоянно кричали, чтобы работал быстрее. Хотя, от их криков я терялся и тупил.
У хозяйки кофейни вообще, видимо, очко зудеть начинало, если не докопается до меня. Поэтому, каждый мой рабочий день выносила мозг. «Почему тут крошки?», — проходя ладонью по столу, спрашивала она, и не раз-два на день, а чуть ли не каждый час. «Лемюэль, почему столы не убираешь?» — указывала она на те, которые находились не в зоне моего обслуживания. «Почему так грязно в зале?», — кричала, заметив лужу от пролитого напитка.
При том, что я не был уборщиком. И в трудовом договоре ни слова о том, что на мне ещё и уборка. В заведении уже имелась уборщица, которая, по всей видимости, родственница хозяйки — сидела целыми днями в подсобке и пила кофе с булками, пока я за неё работал.
«И не стыдно тебе?», — спросила хозяйка, стоило мне возмутиться на сей счёт, — «Она — пожилая женщина! У неё проблемы с суставами! А ты, тебе тяжело пол помыть?». Конечно, откуда у неё здоровые суставы… У любого к шестидесяти годам износятся, таская такую тушу.
В тот день было также. За исключением, что я по приходу не стал помогать поварам на кухне, а сразу отправился полировать полы до блеска. Чтобы мозг не ебли. Конечно, хозяйка найдёт до чего докопаться. Ничто от её зоркого взгляда не скроется, ни единое пятно, ни единая крошка.
Одно радовало — до зарплаты осталась неделя. Всего неделю потерпеть эту сучку, а потом, получив деньги, больше сюда не возвращаться. Деньги сейчас были необходимы. Те, которые оставил мне Тед, я потратил на психолога и на всякие безделушки. А стоило бы купить билет до Нэтдвилла, и уехать от Жоржа, чтобы он не видел, как я умру.
Да. С моей стороны — это по-уродски. Бросить его, того, кто доверял мне и помогал, того, кто не бросил в трудный момент… Он ведь старался для меня. Верил, что я справлюсь. Радовался моему обещанию: «я больше не буду убивать себя».
Хотя… Какая мне разница? Будет ли грустить Жорж или ненавидеть меня? Всё равно. Мёртвому мне всё равно.
Из раздумий меня вывел противный голос начальницы, кричащей:
— Лемюэль, у нас открытие через полчаса! А зал до сих пор грязный! Давай живее!
«Не нравится, мой сама», — ответил я, конечно же, мысленно. Храбрость грубить начальникам у меня прошла вместе с наркозависимостью.
После открытия день начал тянуться медленно. Секунды растянулись на часы, те в свою очередь — в вечность. Я бродил от стола к столу, записывал заказы, бегал с зала на кухню, с кухни обратно. Когда посетителей не предвещалось, мыл столы и посуду. Короче, выполнял ту работу, которую никто делать не желал, даже те, у кого это в обязанностях. Хорошо хоть, готовить не заставили. И на кассу не зажали.
— Какой ты трудяжка, — с улыбкой сказала кассирша. — Не устал? Сядь, попей чаю.
Она была единственная, кто более-менее относился ко мне хорошо.
— Чтобы на меня наорали?
— Джил справится, отдыхай.
Джил… Я окинул взглядом зал и не обнаружил её. Видимо, опять засела на кухне вместе с уборщицей и начальницей, где они дружно обжираются списанными булками и сплетничают.
— Пока никого нет, — сказала Кэли. — Отдыхай, я сейчас сделаю тебе кофе.
И, стоило ей подойти к кофемашине, прозвенел колокольчик, оповещающий о новом госте. Я закатил глаза и, ожидая увидеть в посетителе очередного деда или очередную бабку (в основном они и приходили), повернулся и замер. Им оказался Жорж.
Я бросил взгляд на наручные часы: всего три часа. Тем временем Жорж радостно помахал мне и занял столик, стоявший напротив окна. Я поспешил к нему. И, когда приблизился на достаточное расстояние, чтобы учуять гвоздичный парфюм, заметил, что Жорж куда-то вырядился. Беспорядочные светлые волосы причёсаны и убраны в пучок, а борода аккуратно пострижена; вместо растянутой футболки — выглаженная рубашка, вместо спортивок брюки.
«На свидание, что ли, собрался?», — подумал я, ощущая уколы ревности. Откуда ревность? Я же не испытывал к Жоржу того же самого, что к Аштону. И вообще, радоваться должен за него, он ведь нашёл свою половинку, с которой будет счастлив… Зачем ему я?
— Решил прогуляться, — сказал Жорж, когда я подошёл. — Дома одному не сидится…
— Понятно. Что-нибудь принести?
Бросив мимолётный взгляд на меню, Жорж ответил:
— Латте с карамелью. Больше ничего не нужно.
— Хорошо.
Я развернулся в сторону стойки, как Жорж схватил меня за рукав безразмерного свитера.
— Лемми, я забронировал столик в одном хорошем ресторане. Сходим?
«Жорж в тебя влюблён, и это меня очень бесит», — вспомнились слова Аштона. Я так долго отказывался в них верить… И, одновременно желал, что Аштон не соврал, и Жорж действительно меня любит.
— Свидание? — вырвалось из уст.
— А ты против?
С лица Жоржа слетела улыбка.
Да, я был против. После работы я хотел лишь одного: лежать на кровати. Укрывшись тёплым одеялом, под которым занимался любовью с Аштоном, и смотреть на потолок до тех пор, пока не засну. А меня берут и тащат в какой-то сранный ресторан… Но как Жоржу отказать? Отказывать я не умел.
— Нет… Что ты… Давай сходим.
— Отлично! — воскликнул снова развеселившийся Жорж. Затем чуть тише добавил: — Отпросить пораньше.
— Вряд ли отпустят…
— Ты один официант на всё кафе?
— Нет.
— Тогда отпустят. Притворись, что тебе стало плохо.
Поставив перед Жоржем латте, я отправился на кухню, через которую был путь в кабинет хозяйки; из него слышался женский смех. «Скоро тебе будет не до смеха, Джил», — злорадно подумал я, открывая дверь.
Стоило мне появится на пороге, сразу поймал на себе три пары недовольных взглядов. Женщины, глядя на меня, замолчали и даже перестали жевать, а Джейн, хозяйка заведения, нахмурила густые брови. Она открыла рот, чтобы наорать на меня. Если она начинала ругаться, то её было не остановить, пока вдоволь не наорётся, поэтому мне стоило начать первым.
— Опусти меня домой, пожалуйста, мне плохо, — выпалил я на одном дыхании.
— В смысле тебе плохо?
— Тошнит… — «от этого кафе, коллег, посетителей, и в том числе от тебя», — и голова кружится… не могу…
Я сделал страдальческий вид, припав к стене плечом.
— А работать кто…
Джейн осеклась и посмотрела на Джил, спокойно попивающею кофе. Видимо, уверена, что меня, вместо того, чтобы отпустить, заставят выпить аспирин и пинком прогонят обратно в зал. Как же она ошибалась.
— Простите, пожалуйста… Я отработаю… — после этих слов попытался выдавить из себя кашель. — У меня, кажется, давление…
— Ладно, иди, — затем, повернувшись к Джил: — Бегом в зал.
Девушка посмотрела на меня с такой ненавистью, словно я всю её родню сжёг в печи. Наверное, она и сдохнуть мне пожелала.
***
Поход в ресторан был запланирован на восемь вечера. В запасе пять часов, что позволило мне не торопливо приводить себя в порядок. Хотя… Какой порядок? Я такой урод, сколько не прихорашивайся, ничего не изменится.
«И что Жорж во мне нашёл?» — глядя на себя в зеркале, думал я. После расставания с Аштоном я, казалось, стал ещё уродливее. И становился уродливее с каждым днём, из-за чего, порой, не узнавал своё отражение. То нос становился совсем поросячьим, то глаза сужались, словно их пчела ужалила. Иногда подбородок удлинялся, прыщи высыпались по всему лицу; бывало, оно вовсе отекло и посинело, будто я выловленный из недр реки труп. Наверное, я сходил с ума… Никто же не видел моего уродства кроме меня самого.
И сейчас, стоя полуголый перед зеркалом, я держал под глазами линейку и пытался понять, действительно ли они посажены на разных уровнях. Оказалось, это так. Один глаз выше другого на несколько миллиметров. Затем я проверял, нормально ли у меня торчит нос, соблюдены ли на моём лице хоть какие-то пропорции.
От полученных результатов я чуть не ударился головой об зеркало. Так захотелось разбить лицо, разорвать на нём кожу и обнажить череп. Может, так я стану чуточку красивее?
Были же у меня деньги! Те, которые Тед оставил. Стоило их потратить более разумно, на пластического хирурга, нежели на психологов. Эффекта бы больше получил. Депрессия бы ушла, уверенность появилась. В антидепрессантах перестал бы нуждаться, ведь это сама радость просыпаться, смотреть в зеркало и видеть красивое личико, а не отвратительного квазимодо.
— Почему ты таким родился? — процедил я сквозь зубы. Отражавшийся я смотрел в ответ с не просветной ненавистью. — Зачем ты вообще родился, уродище ебанный?
А ведь меня и не должно быть. Я случился по ошибке, после очередного маминого блядства. Она сама мне рассказывала, как расстроилась, когда тест показал две полоски; собиралась избавится от «опухоли», которая окончательно угробит её жизнь. Оказалось — поздно. «Я надеялась, случится выкидыш, поэтому била себя по животу», — отхлёбывая пива со стакана, говорила мама. «Зачем ты родился?» — спрашивала она каждый день, словно я знал ответ. «Ты мне всю жизнь испортил, ублюдок!», — сквозь слёзы кричала она и таскала по дому за волосы, избивала и выставляла на улицу.
Иногда я хотел, чтобы она меня случайно убила. Может, моя смерть сделает её счастливой? И она, наконец-то, изменится? Так я думал.
…и оказался не прав. Мама не бросила ни пить, ни блядствовать даже тогда, когда меня забрали. У неё нашлось другое оправдание. «Что я сделала не так? Я всю жизнь ему посвятила, последнее ему отдавала, почему эта карга отняла его у меня?». Иногда она пьяной вваливалась к бабушке и орала, чтобы она отдала меня. «Мне так одиноко, я так скучаю по сыночку, а ты, сука, его против меня настраиваешь!».
Я её ненавидел. Хотел забыть. Кому хочется помнить о такой маме? Но каждый раз, глядя на себя в зеркале, я вспоминал… В своём отражении видел её. Тот же янтарный цвет глаз — однажды тёплый, а сейчас отталкивающий и холодный. Непослушные светлые волосы, пухлые щёки и покрытые шрамами от ожогов ключицы — почти всё о ней напоминало.
— Лемми, ты как? — в ванную заглянул Жорж.
Не отдавая себе отчёт, я бросил на него сердитый взгляд, и Жорж тут же спрятался за дверью.
— Прости, что без стука… Просто тишина напрягла.
— Всё хорошо, Жо.
«Я всего лишь засмотрелся на своё страшное хлебало», — продолжил в мыслях.
***
Всю дорогу до ресторана мы не обмолвились ни словом. На удивление, Жорж не пытался разговорить меня, как прежде, а засунул в уши аирподс и забыл об моём существовании. Правда, я время от времени ловил его взгляд в зеркале заднего вида. Так что, если бы я вышел на светофоре, Жорж бы непременно заметил пропажу. «Сдался тебе этот ресторан, — говорил я ему мысленно, — мне достаточно и простой прогулки».
Я смотрел в окно. За ним скучный городской пейзаж, слякоть и сырость. Когда-то я восхищался Метландом, его эдвардианской архитектурой, цветущими парками и просторными скверами; сейчас же испытывал лишь раздражение. Здесь всё напоминало об Аштоне…
Особенно Райан-Стрит, которая своими небоскрёбами не вписывалась в городские пейзажи. На неё и свернул Жорж, и я успел разозлиться, что он специально выбрал место именно на этой улице, чтобы сделать мне больно. Но быстро успокоился.
Жорж не желал мне зла. У него и в мыслях не могло быть обидеть меня. Если бы хотел — бросил бы в том мотеле, побрезговав меня даже коснуться.
Вскоре Жорж припарковался около торгового центра. Здесь я часто бывал с Аштоном, ходил с ним в кинотеатр, по кафешкам, по магазинам… Внезапно на меня нахлынула волна воспоминаний о тех счастливых днях, и глаза затуманили слёзы. Неужели Жорж намеренно привёз меня сюда?.. Каждый квартал, каждое здание, каждая сияющая вывеска — всё напоминало об ушедших днях.
Вот, напротив, светящийся логотип его любимого кафе. Я невольно вспомнил вкус клубничного чизкейка, от которого Аштон балдел, а я морщился. Вспомнил, какой там запах: кофейный, с нотками осенних листьев. Там играл джаз, который меня раздражал. Аштону же нравился, несмотря на его любовь к хардкор-року и постхардкору.
В нескольких метрах от торгового центра находилась тату-студия. Я там был несколько раз с Аштоном, когда он набивал очередную дурацкую татуировку на запястье. Он и мне предлагал. Но я отказался из-за страха. Хотя, по словам Аштона, это совсем не больно.
— Жо… Зачем ты меня сюда привёз?
— Как зачем? У нас же, типа, свидание, — он потупил взгляд.
— Почему здесь?
— А что не так?
Ясно. Не понимает… Зря доебался…
— Забей, — отмахнулся я.
Ресторан находился в каком-то витражном здании неподалёку от места парковки. Должно быть, когда-то оно принадлежало какому-то знатному роду, а теперь стало отелем, решил я по дороге.
Через арочные окна на сырую лестницу падал янтарный свет. Мы поднимались — Жорж впереди, а я плёлся за ним позади, разглядывая здание. В общем, ничего особенного в нём не было. Кроме горгулий, сидящих и свисающих с карнизов.
У двойных дверей нас встретил портье. Жоржа он поприветствовал с обворожительной улыбкой. Меня же смерил надменным взглядом, словно я только что встал на колени и попросил у него милостыню. «Неужели я так ужасно выгляжу…», — подумал я.
Кажется, он пропустил меня без желания. Не возьми Жорж меня за руку, я бы, наверное, так и остался на пороге.
Мы вошли в холл. Я без интереса огляделся и поморщился от недовольства: тут была излишняя роскошность. Высокие потолки, с которых свисали каскадные люстры; пол, начищенный до глянцевого блеска; стены с золотыми панелями и витиеватыми выграненными рисунками.
Окажись я тут раньше, пищал бы от восторга… Одно лишь не изменилось: среди чистоты и блеска я ощущал себя куском дерьма, портившим эстетику. Стало не по себе. Голова закружилась, затошнило… И, поймав на себе презрительные взгляды одной парочки, я развернулся и пошёл было прочь. Жорж меня одёрнул.
— В ту сторону, — сказал он и потянул меня ко входу в зал.
— Я не хочу туда! Жо, серьёзно, давай поужинаем в другом месте…
Жорж не стал меня слушать и, дойдя до порога зала, из которого лилась музыка оркестра, протолкнул меня вперёд. Я чуть дух не испустил. Показалось, а может и нет, что на меня тут же обратили внимание десятки глаз посетителей. Я тут же спрятался за спину Жоржа, и даже не поздоровался с официантом, который подошёл, чтобы проводить нас до нужного стола. Он, должно, поморщился, заметив меня.
Почему Жорж выбрал именно такое место? В попытках меня впечатлить? Не удалось, я был в смятении, я ощущал себя ужаснее некуда. Меня бы куда больше впечатлила обычная кафешка, может, какой-нибудь тематический бар; или, ещё лучше — ужин, который он сделал своими руками.
Звуки затихли. Музыка, голоса, смех — словно за стеной. Все смотрели на меня, хихикали, на их лицах — отвращение и презрительные ухмылки, они морщились, думая, как один: кто впустил сюда это отрепье? Наверное, при виде меня, многие потеряли аппетит. По этой причине, наверное, собирались позвать охранника, или закидать меня объедками.
«Вы только посмотрите, какое убожество сюда запустили!» — смеющийся голос тучной тётки. «Будто на пол плюнули!» — возмущается другая тётка, но тоже тучная и с идиотской причёской. «Приодел бы своего шлюшонка, прежде, чем людям показывать», — голос какого-то мужика.
Жорж легонько приобнял меня за плечо. Я вздрогнул и чуть не ударил его, но туман из головы от его прикосновения тут же улетучился. А вместе с ним — голоса. Голоса в моей голове. Боже… Я действительно схожу с ума…
Вместо голосов вернулись привычные для этого места звуки. Никто не смотрел на меня, гости были заняты ужином и общением со своими половинками.
— Лемми, ты как? — спросил Жорж. — С тобой всё хорошо?
— Да… — я рьяно закивал, будто боясь, что Жорж мне не поверит.
К этому моменту официант довёл нас до стола и отодвинул стул, приглашая «даму» сесть. Скорее по-привычке, а не чтобы меня задеть. Но меня это задело. Немного. Поэтому, глянув сердито на парня, я отодвинул себе стул сам. «Какая-то глупая традиция, — подумал я, садясь. — Неужели женщины настолько неспособные и слабые, что стул с места сдвинуть не могут?». В этом я сомневался.
Жорж с неловкой улыбкой сел напротив. Официант протянул ему и мне меню, и я, увидев ценники на блюда, ошеломлённо ахнул. Откуда у меня столько денег? На них, как минимум, можно три дня прожить…
— Жо… Пошли в другое место? — снова предложил я. — Тут дорого. Слишком…
— Выбирай, что хочешь, Лемми, — Жорж ласково улыбнулся. — Я всё оплачу.
— Я тебе…
«…не баба, чтобы за меня платить», — вот чем я собирался ответить на доброту Жоржа. Какой же я всё-таки мерзкий.
— Что?
— Ладно… Я буду тоже самое, что и ты.
Я вернул меню официанту. Жорж, тяжело вздохнув, начал с ним советоваться насчёт выбора блюда. Это заняло несколько минут, и, пока Жорж определялся с выбором между пастой и запечёнными овощами, я разглядывал фреску на потолке: на ней было небо. Синее, с грязно-алыми облаками. Солнце загородил какой-то чувак, и оно вытекает из-за его спины, создавая подобие ореола. Он смотрит вниз: там, по облакам, расселись обнажённые женщины и мужчины, смотрящие на верхнего с обожанием. В самом внизу — затемнение и кто-то падает. Конечно, я не всю фреску мог разглядеть — что-то воображение и дорисовало.
Когда официант ушёл, я проверил кошелёк. Пусто.
— Я заплачу, — повторил Жорж и чуть погодя добавил: — Возвращать не нужно. Я же пригласил тебя на свидание, а не ты меня.
Я опустил глаза на белоснежную скатерть: почему я ощущаю себя униженным потому, что кто-то за меня платит? Так было с Аштоном. Теперь с Жоржем.
Пока мы ждали наш заказ, Жорж рассказал мне несколько интересных историй. О семье, которая возненавидела его. О друзьях, оставшихся в далёком прошлом. О университете, учёба в котором стала для него самым прекрасным временем несмотря на сложности. Ещё он рассказал историю, в которой чуть не погиб ужасной смертью…
Палящее солнце. Одинокая яхта среди синего-синего океана. Суши не видно, а на горизонте синева сливается с небом. Страх и отчаяние. И вопрос, поселившийся в головах у каждого: повезло ли нам выжить в шторме?
— Мы остались без воды, еды и навигации, — говорил Жорж. — Волны смыли сумку с продовольствием и сигнальными ракетами, которые мы на всякий случай прихватили с собой. Мотор заглох, и мы просто плыли по волнам неизвестно куда.
По коже прошёлся холодок, и я поёжился. Сложно представить чувства, которые испытывал на тот момент шестнадцатилетний Жорж.
— Кошмар… И как вы выжили?
Жорж вдруг посерьёзнел.
— Пришлось съесть Хэнка. Он был самым толстым.
Я открыл рот от удивления. Жорж хотел ещё что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался смех. Он расхохотался, откидываясь на спинку стула. Его смех оказался заразительным.
— Лемми, видел бы ты сейчас своё лицо! — воскликнул Жорж, и соседи с соседнего стола неодобрительно покосились в нашу сторону. — Если серьёзно, то мы все шесть дней нашего плавания питались одними креветками, хорошо, что сети не унесло. С тех пор я ненавижу креветки…
— А воду где брали?
— В трюме был ящик с пивом. Ну, ещё пытались из морской воды выпарить соль, правда, не очень удачно. Это был мой первый запой, — Жорж усмехнулся. — И, вроде не всё так плохо. Многие только и мечтают о таком отдыхе… Первое время я кайфовал, да и батя с Хэнком тоже. Потом прошло два дня, три, четыре… Тогда-то и началась паника. Солнце осточертело, креветки не лезли, от бухла тошнило. Я думал, сдохну. Батя и вовсе от отчаяния решил повесится. Благо, Хэнк вовремя подоспел и снял его.
«Какая интересная у тебя жизнь», — подумал я с улыбкой.
— Среди океана мы провели неделю! Но тогда, когда я, обессиленный, валялся в трюме, казалось, что миновала целая вечность… Представлял, как нас искали, как объявили пропавшими без вести, а вскоре — мёртвыми. Я уже прощался со своими близкими и мечтами, со своим котиком. В голове был такой туман… Потом нам повстречалось судно, на которое нас, полуживых, и забрали. Я после этого приключения долго лежал в больнице… У меня почка отказала из-за морской воды.
— Жесть… — выдохнул я.
Конечно, приключение Жоржа не сравнится с теми ужасами, происходящими в моём детстве. У него этот ужас — всего две недели, мой же длился долгие четырнадцать лет, наполненные страхом, болью и унижениями. И, если бы было можно… Если бы к тому двенадцатилетнему мальчику, рыдающему после очередной порции избиения, пришёл бы волшебник и дал выбор между двумя неделями посреди океана и этот кошмар закончится, либо жить так дальше… Я бы несомненно выбрал первое.