Часть 1 (1/2)

Уезжаешь - не спать; уезжаешь, - и пусть;

А море, море помнит всё наизусть.

Разучусь целовать и когда-то вернусь —

Сказать, что: Море, море — я остаюсь

Он не ходил к морю четыре года и семьдесят один день. Любое другое место за столь долгий срок можно забыть, но не это.

Не укромную бухту, где кажется знакомой каждая трещинка на камне. Всё как прежде. Галечный пляж, далекие горы, тонущие в дымке волны. Сегодня они гораздо больше. Вода темнее и больше не притворяется. Он бы и не поверил в обманчивую безопасность отмели и спокойствие глади. Больше никогда.

Но он здесь именно за этим.

Однажды море забрало у него самое ценное, пусть теперь забирает ненужное.

Все его жалкие потуги в жизнь.

Сегодня здесь пасмурно. Волны темные почти до черноты, высокие и даже издали кажутся тяжёлыми. Он боится даже руку протянуть, но уже чувствует, как вода давит на грудь.

Чем дольше он смотрит, тем волны кажутся чернее. Чем он ближе, тем темнее галька под ногами и небо над головой.

Он наконец касается воды. Она нагоняет его сама, сперва орошая моросью, а затем окатывая волной по колено. Ему даже не холодно.

Ему никак. Как всегда последние четыре года.

С тех пор как утихла первая острая боль от потери.

Последний раз он видел Хэнка здесь, у двух торчащих из воды камней, чуть поодаль от берега. Это хорошее место. Пусть на Кису сейчас никто и не смотрит. И, он надеется, потом его тоже никто не найдет.

Холодно становится, стоит шагнуть дальше в воду и задеть колени. Он не останавливается. Дальше, по бедра, где холодно до дрожи и стучащих зубов, дальше, до паха и сразу по пояс. Больно везде где слишком сильно кости торчат. Тонкая кожа совсем не греет. Ничто в нём не держит тепло. Но он шагает дальше и дальше. Пока дно не уходит из-под ног. Он сжимает зубы и плывёт. Он сдастся, когда доберется до места Хэнка.

Быть может, волны принесут его к Хэнку после смерти.

Он хлебает соленой воды. Осенней, холодной, тяжелой. Стоило всё же раздеться. Ноги в кедах немеют, а тряпки мокнут и тянут ко дну. Но, наконец, он нащупывает скользкий камень. Держаться не за что. Хэнку, наверное, было так же. Он так же закрыл глаза и больше никогда не открыл.

Киса позволяет серому и синему окраситься тьмой.

Последний раз солнце всходило в начале августа.

Небо было до рези в глазах голубым, без единого облака. Солнце бесконечно множилось в волнах и искрилось белым на синем. Кажется, даже не было ветра. Ничего не предвещало. Никогда, блять, ничего не предвещает.

Они выпили на четверых всего ящик пива. Растянули на пол дня, щедро заев шашлыком и вытравив на волейболе. Они не были пьяными. Ничего плохого не могло случиться. Никогда раньше ведь, блять, не случалось.

Они с Хэнком заплыли дальше всех, соревнуясь в скорости. Хэнк пристроился на камни отдышаться и смириться с проигрышем, пока Киса от греха подальше свернул к пацанам, не рискуя нарваться на обиженные пиздюли.

Остальные воспоминания Кисы нечеткие. Он не помнит, как скоро до него дошло, не помнит, где были пацаны и вылез ли он из воды до того, как зашло солнце. Ему кажется, будто он целую вечность звал Хэнка до хрипа. Вертелся в бесконечном море, искал и не находил. Совсем один. Впервые в жизни и навсегда.

Никто не был Хэнком. Даже те, кто до того дня был близким, отошли на дальний план и слились с безрадостным пейзажем. Один и тот же белый туман опеленал бухту, дом, школу, а после шарагу.

Ему надоело бродить в тумане и искать разницу. Проще вернуться сюда. Где всё началось и закончилось.

Глоток воды, и он наконец-то тонет.

Воздух покидает грудь толчками, и ему кажется, море принимает его. Воды не пытаются вытолкнуть его вверх, а дно проваливается ещё ниже. Киса вечность опускается вниз и никак его не находит.

А затем свет меркнет.

В кромешной тьме и животной панике он успевает подумать, куда несут его волны, и правда ли, что его там ждут. А затем сил на мысли не остаётся.

Он сам выбрал остаться один.

Его ждали бы на берегу, не толкай он всех дальше и дальше. Он притворялся, что живёт дальше. Посуду дома мыл и готовил маме ужины после работы и обеды в судочках. Ради мамы даже вернулся в школу после нескольких месяцев сычевания. Протер пыль на столе, получил учебники и здоровался с людьми на курилке. Так и должна, вероятно, выглядеть жизнь. Он не углублялся в суть своей пьесы. Пока мать чуть успокоилась, а Егор перестал лезть в его дела, Кисе достаточно. Ему больше вообще ничего не нужно. Он никогда по-настоящему не пытался научиться жить заново.

Заново мерзкое слово. Ощущается как выдранный тетрадный лист, перечеркнутое ручкой решение, запах палева с кухни и развод на зеркале. Как ”привет, как дела?” в переписке каждый день. Как ”как ты себя сегодня чувствуешь, Иван?” раз в неделю. Как ”тебе снова хуже?” примерно каждые десять дней. Реже, чем ему становится хуже. Чаще, чем он хотел бы об этом врать.

Чаще, чем он в принципе хотел бы говорить с людьми. Особенно с теми, что пытаются помочь. Особенно, за мамины деньги.

Не должно быть обидно, что ей так хочется сделать его нормальным. Он и сам скучает по старому себе. Тот Ваня Кислов был не так уж плох, как ему всегда казалось. Он по крайней мере был. В нём была суть, вещество, так много нутра, что части его приходилось прятать. Быть Кисой. И Киса, как же хорош был Киса. Маска, когда-то давно приросшая к черепу. Казалось, что намертво. Оказалось, действительно, только умер не он. Чужой смерти оказалось достаточно. Сработало не сразу, но действенно. Как кислота. Недели бессмысленных поисков шли, а смерть ходила за ним тенью и насмешливо пряталась за пропал без вести. Это Киса пропал без вести. Его вторая кожа отвалилась сухими струпьями, оголяя остатки того детского, уязвимого и полузабытого, что он прятал за ней. Без опоры вскоре не осталось и этого. Как ветром унесло. Небось опять в это ебучее море.

К Хэнку. К Хэнку. Пожалуйста, к Хэнку. Хэнку нравился и Киса, и Ваня, у Хэнка были золотые руки, и он бы бережно всё собрал и склеил. Если бы только нашёл. Не будь море, сука, таким большим.

Он умирает. А затем просыпается.

Заново. Мерзей, чем обычно. Больно саднит в носу и горле. Холодно до дрожи. Так холодно, что это тоже больно.

Он тянется обнять себя. Свернуться в эмбрион и начать заново в пародии на тепло. Но сил в руках и ногах нет, всё тяжелое, словно он до сих пор тонет, только теперь в зыбучем песке. Ложь, под ним острая галька. Твердая, устойчивая, смутно знакомая. Должно быть, он на том же пляже. И без одежды. До этого он догадывается раньше, чем открыть глаза. Когда открывает — не работает. Он явно моргает, чувствует, как трепещут ресницы и касаются скул влагой, но темнота не рассеивается.

А потом он замечает тепло. Оно слабое и исходит извне. Греет только плечо и мочку уха. Он замечает, что ухо тоже болит. Оно потрескивает. А затем холодные, жутко холодные руки дотрагиваются до него. Держат, двигают, тянут по острой гальке к теплу. Там костёр. А под щекой у него оказывается что-то мягче гальки. Сперва ладонь счищает остатки гальки, затем бедро. Всё холодное, но мягкое. Живое.

Вот же сука. Специально ведь выбрал утопление. Насколько он знает, это эффективно. Ебучий Хэнк, и тут ему сильней повезло.

Он пробует задержать дыхание. Дышать больно и стыдно. Он тут не один, а прихлебывает воздух так судорожно, как собака после пробежки. Не дышать больнее.

Но зато с каждой секундой ему всё теплей. Костёр разгорается, а со спины на него накидывают какую-то сухую шмотку. Киса снова пытается открыть глаза. Не выходит. Даже отблесков костра под веками не видит, хотя костёр явно совсем рядом с его лицом.

Попытка пошевелиться проходит успешней. Он поводит плечами и сильнее поджимает колени. Затем получается пошевелить ледяными пальцами. От этого всего не легче. На улице конец октября, слишком холодно, чтобы валяться едва одетым на пляже. В висках всё заметнее ноет от холода его едва просохших волос. Он умрёт. Только медленно, душно, больно и совершенно несправедливо! Он переборол свой панический страх перед морем, потратился на дорогу домой и на седативные и всё это, чтобы его спас какой-то мудак!? Как он вообще его спас? Откуда вылез? Киса ведь долго выжидал у пляжа, прошелся от конца до начала и успел далеко заплыть в тишине, а стоило ему запоздало потерять сознание, как явился какой-то козёл и его достал? Хоть скорую-то вызвал, ебанаврот? Столько вопросов, а говорить не получается. Горло сводит от малейшей попытки протолкнуть в него какой-либо звук. Он использует свои ожившие пальцы, чтобы выказать своё отношение жестом. Старательно складывает пальцы и едва их сцепляет. Не то, на что он хотел бы потратить свои последние силы, но раз уж так...

— И тебе привет, Кис.

Глаза распахиваются сами собой. Темно и расплываются всполохи, но ему и не нужно поднимать голову и смотреть. Он везде узнает этот голос.

Киса всё-таки умер. Потому что это Хэнк.

Киса изменился, как позволено меняться всему живому.

Хэнк ожидал, что он будет красивее. Не такой тощий и бледный, без печати усталости и скорби, стянувшей лицо. Она остаётся, даже когда Хэнк ласково мнет переносицу, ослабляя морщинку. Киса старше. Хэнк давно не видел себя, но догадывается, что он — нет.

Время для него идёт по-другому, но он знает, что прошли годы. Он не видел Кису годами. Мечтал, жаждал, до ломоты в висках рисовал под веками его образ, только бы не забыть. Искал в каждом приближающемся человеке, но не находил. Видел отца, мать, сестру, Егора с Генкой и одноклассников, но никогда не Кису. Киса вместе со всеми его не искал.

Наверное, не хотел видеть его мёртвым. Хэнк понимает. Сегодня он увидел Кису в предсмертной агонии и видел до жути прекрасным в своем спокойствии после. И не понял, что напугало сильнее.

Удар от Вани не пугает его вообще. Призрачно знакомая боль в скуле от кулака радует. Это ведь Ваня, Ваня бы так и сделал. Значит он настоящий. Он почти успевает улыбнуться, когда Киса бьёт ещё раз. Ровно в зубы.

Сил на удары у Кисы немного, но он искренне старается. Хэнк позволяет ему завалить себя на холодный каменный песок. Не блокирует удары. Он заслужил каждый.

За то, что вытянул Кису из бездны, в которую он хотел кануть. Люди не оказываются в воде просто так в такое время. Не в одежде и на ночь глядя. Вытащил на берег, обогрел как смог и выбил воду из легких. Заменил своим воздухом.

Хэнк готов принять от него абсолютно всё обмен на ту гадость, что взял взамен. Когда делал искусственное дыхание, и это чудом помогло. Хэнк ведь и сам искусственный, не настоящий, и ничего живого в нём нет. Как он может подарить кому-то жизнь? Особенно такому слабому и хрупкому существу, как Ваня? Ваня бледный до серости, иссушенный, блестит от воды, как в нездоровом поту, и лицо его, словно восковая маска, несёт на себе фальшивое спокойствие. С темными, отяжелевшими волосами и ресницами. Красивый. Красивый до одури. До невозможности громко вдохнуть, пошевелиться, до чёрных точек перед глазами и боли в груди прекрасный. И невозможно остановиться.

Он ласково убирает мокрую челку со лба, оглаживает бровь в солёной росе. Прослеживает путь очередной капли по виску и за ушко. Греет, как может, своими такими же холодными руками и отстраненно замечает, что Киса в воде потерял одну из серёжек. Оглаживает острые скулы и всё думает, как ощущались ледяные губы Кисы всего несколько минут назад. Он не помнит. Тогда он был в панике, тогда не было ничего важнее, чем вытащить Кису и отправить обратно. Казалось, что Киса с каждой секундой всё ближе и ближе, и тонкая грань между ними вот-вот надорвётся. А потом Киса вдохнул сам и вернулся.

Сейчас он размеренно дышит, живой, бесконечно далекий и до дрожи красивый. Хэнк просто... Он ведь должен будет уйти. Ему предстоит увидеть, как Киса распахивает глаза и смотрит сквозь него. Киса никогда не узнает. Киса даже его не увидит.

Губы Кисы синие и холодные. Соленые и немного щекочут. От того, как много Киса дышит. Через нос, через рот. Он старается жить. Хэнк слизывает соль, отталкивает чужой выдох своим и лезет языком глубже, к теплу. Внутри немного, но лучше. Это странно, когда Киса не отвечает. Киса любил целоваться. Делал это много и часто, неважно где и с кем. Киса бы целовал в ответ с полной отдачей, только никогда не Хэнка. Хэнк всегда был по другую сторону. Неважно из чего и какой крепости, грань между ними существовала всегда. При жизни Хэнку казалось, нет ничего страшнее его полуночных, измученных мыслей и душных, темных и тревожных снов под утро. И Ваниных бесконечных пьяных девочек и трезвых да нахуй мне кто-то нужен? Отношения хуйня, мне не нужен никто.

Теперь ему виднее. Нет ничего непреодолимого, пока вы оба дышите.

Он прижимается к Кисе напоследок, прихватывает нижнюю губу и отстраняется. Небо всегда было таким тяжелым? Поднять голову едва выходит. Гравитация зовёт его обратно к Ване.

А Ваня лежит беспомощный и медленно умирает опять. Теперь от переохлаждения. И в единственных шмотках Хэнка, слишком пропитанных той стороной он как в саване. А Хэнк совершенно ничего больше не может сделать. На пляж до утра никто не придёт, Киса без телефона, а Хэнк не может унести его в город. Он может только развести костёр на самом видном месте и греть его щипками. Почти маниакально растирает его ноги и руки, но по-настоящему отогреть собой он не может. Теплыми бывают только живые.

Хэнк не помнит, как оставил Кису. Оно, может, и к лучшему.

Если Киса чувствовал себя так же, будучи не в силах его спасти, Хэнк не хочет этого знать. Ему и без того нужно притворяться во многих вещах, притворство, что он ни разу так и не разбил Кисе сердце ляжет на него слишком тяжелым грузом. Хватит всех тех мелочей, что он делает, притворяясь, что всё ещё человек. Просто на бесконечном одиноком ретрите.

Ничего странного, просто он не может пойти домой. Не может говорить с людьми. Не может прикоснуться к железу, не обжегшись. Не странно смотреть в заплаканные глаза сестры и не видеть ни капли узнавания. Не странно никогда больше не видеть Ваню.

И вот — он здесь. Лучше б тогда уж, блять, не приходил. Пришел, чтобы убить себя. И сделал бы это в любом другом месте, но это территория Хэнка. Он знает, когда живые приходят сюда. Так и не разобрался зачем. Он не уверен, что во всём что происходит должен быть какой-нибудь смысл.

Это странно. Ему казалось — если загробная жизнь есть, то в ней-то всё будет понятно. Приведут на суд, сердце взвесят и Хэнка сожрёт Амат, потому что его сердце никак не могло быть легче пера. Слишком тяжело на нём висела любовь и ненависть к Ване. Хэнк не уверен, что из его противоречивых чувств к Ване понравится Богу меньше. Ненавидеть грешно, но таких как Ваня будто бы можно. А любить мальчиков кажется гаже, чем не любить никого никогда. Хэнк до самой смерти так думал, и как и с посмертным судом — проебался. Богу плевать. Ваню надо было изо всех сил любить и не сомневаться. А он годами жевал одни и те же сомнения и ни любить, ни пожить не успел.

Может, поэтому его в посмертии никто не подхватил, к врагам подземного мира не отвёл и ни черта не объяснил. Хэнк не сделал ничего, чтобы привлечь внимание высших сил. И всё-таки, это странно. Ему казалось, что тут уж либо после смерти ничего нет и всё по науке, либо существует божественный замысел. А он, может, и есть, но Хэнку план никто не объяснил. Ни при жизни, ни после. Тут всё как там, только хуже. Рождаешься ты без инструкций, но не один. В семье и социуме. Здесь — только тени.

Порой они с ним разговаривают, но Хэнк никогда не запоминает. Они — как сны. Забываются, если не пересказать кому-то по пробуждению, а Хэнку некому. Тени не ходят подвое.

И не задерживаются надолго. На той стороне ничего не меняется, но предметы отбрасывают каждый раз новые тени. Хэнк не знает, что это значит. Но иногда, если он слишком долго слушает их шёпот, кажется, его тянет глубже в бездну, где не дотягивается солнце, холодно, как в могиле...

Он сбегает. Слушает шум волн и ветра, редкие голоса местных и собачий лай. Позволяет неведомому ему при жизни чувству дернуть его вверх, как по нитке. Порой он выходит из моря просто так, зная, что там никого нет. Никто не ждёт, но это лучше, чем там. Туда его зовёт что-то, что явно не рассеет тьму незнания. Хэнк точно знает, что света в конце туннеля не будет. Чем дальше, тем будет страшнее.

Сегодня на той стороне было тихо. В глубокой, густой и давящей тишине он плавным толчком ощутил присутствие. Ему было плевать. Пришёл и пришёл, ничего особенного. Не интересно. Но потом началось то, чего никогда не случалось прежде. Шёпот. Тени кружили над его головой, не принимая чёткой формы и звали, звали и звали его в никуда.

Не в бездну, ведь они не оттуда и не были там. Давили на череп и шептали, а после кричали. Хэнк снова сбежал. Прямо в объятия Вани.

Ваня бьёт его с остервенением загнанного животного.

С таким же животным ужасом и болью в глазах, едва кажется осознавая, что делает и зачем. Хэнку плевать на такие мелочи и подавно. Искать смыслы он перестал в первый год.

Ваня слабый, крупно дрожащий над ним и красивый, невероятный в своей страсти. А самое ценное, что в содержится в его влажных, чёрных глазах — узнавание. Он знает, что Хэнк здесь. Он бьёт Хэнка, потому что тот заслужил.

Силы покидают Кису окончательно, кажется, через минуту. Ярость оставляет его вместе с ними. Он сжимает голые плечи Хэнка и опускается на него. Давит всем телом и дрожит от всхлипов. Первая слеза Кисы заставляет вздрогнуть и Хэнка. Она горячая. Стекает в ложбинку между ключиц, а следом за ней падает вторая, и третья, и снова...

Киса рыдает громко. Свистит, скулит, всхлипывает, икает и внезапно кусается. Больно, почти как потрогать железку. Но приятно, ахуеть, как приятно.

Киса рыдает долго. А потом успокаивается. Икает и изредка слабо всхлипывает. Подрагивает в руках, которым позволяет себя обнимать. Хэнк сам не заметил, когда прижал его к себе. Для их общего блага, Ваня, видимо, не заметил до сих пор. Хэнк укачивает его, пытаясь дать ложное утешение. Он знает, что не в силах помочь. Хэнк мертв, а Киса...

А какого хуя, Киса? Он не должен его видеть. Никто не видит. Если только...

Неа, он конечно не может быть мёртв. Хэнк бы заметил. Хэнк видел мертвецов. Они не такие.

Киса, кажется, собирается заснуть. Ему это не помешает, но не здесь.

— Кис, тут слишком холодно для тебя. Тебе нужно пойти домой. Или в больницу.

Собственный голос звучит непривычно. Горло сводит кашель с непривычки. Он забывает говорить. Зачем? Ему никто никогда не ответит, и никаких новостей у него нет. Ему порой кажется, что его мысли с годами все медленней. Неповоротливые, вялые и серые в своём однообразии. Возможно, такова смерть. Медленное увядание разума, и конечное разложение на плесень и липовый мёд. В случае Хэнка — на соли и накипь. Даже удобрения из него не получится. Всё живое и пригодное к созданию жизни выветрилось за годы. Сточили и разрушили вода и ветер.

Много лет ведь прошло. Сколько точно, он едва может угадать по смене сезонов, если не пропустил что-то на той стороне. Никогда не знаешь, насколько войдёшь и когда выйдешь.

Хэнк знал только, что слишком рано перестал ждать Ваню. Если бы он все эти годы подрывался на каждый зов, он знал бы точнее.

Киса реагирует на голос не сразу.

— Это чё за ебала блять вообще? — заикается он, голосом тонким и надломленным, как первый осенний лёд. Ему явно причиняет боль каждое слово, но он, схватившись за горло, продолжает, — Я умер? Меня глючит?

— Не глючит.

— А на другие вопросы отвечать чё блять, не надо!? — ломко возмущается Киса и кусает Хэнка ещё раз. Совсем слабо, но Хэнк для приличия вздрагивает.

— Я не знаю, — винится Хэнк, — Если у тебя получится отсюда уйти и заговорить с кем-нибудь — то ты жив, наверное.

Киса долго молчит. Хэнк слушает, как заполошно бьётся его сердце.

— Кис, — он мягко его тормошит, — Уходи. Ты мерзнешь.

Прогонять Ваню, всё равно что наживую рвать с себя мясо. Хочется кричать. Реветь диким зверем, биться в самолично накинутых путах, выть и в порошок стереть зубы. Он молча ими скрипит и прикрывает ладонью желвак на щеке. Ваня не должен знать, как Хэнку плохо. А то, чего доброго, не уйдет. Вот бы да. Нет, нельзя, ему надо. Но Хэнку нужно, чтобы он остался. Хэнк заслужил. Киса нет. Кисе жить и жить, дураку.

Он не может остаться. Но ведь он не вернётся, мудак, не вернётся!