Глава 7. Неучтенные переменные (1/2)

После каждого, даже самого удачного дела, следует замести следы. И уж тем более об этом стоит позаботиться, если авантюра вышла громче, чем ты предполагал.

Истина проста: все в мире имеет последствия. Что бы ты ни сделал, великое добро или темное коварство, все равно найдутся те, кому ты перешел дорогу, и те, кому сыграл на руку. Причем последние совсем не обязательно окажутся твоими союзниками. Может даже статься, что своим поступком ты лишь усилил врага.

Чтобы минимизировать нежелательные последствия, нужно хорошенько запутать следы, отвести подозрения, сфальсифицировать улики и косвенно подтвердить уже сказанную ложь.

Однако заметать следы – тоже действие, которое в свою очередь будет иметь последствия. И так до бесконечности. Поэтому, прежде чем планировать следующий шаг, первым делом необходимо оглянуться назад.

Мне всегда лучше думалось с бумагой и ручкой. Записывать мысли, раскладывать их в причинно-следственную цепь, отмечать факторы, которые следовало учитывать, и те, что могли обнаружиться внезапно – так было проще удерживать во внимании картинку целиком. Ведь неучтенных переменных мне было не надо.

Вырванный тетрадный лист очень быстро покрылся словами, стрелочками, блок-схемами, знаками вопроса и другими условными обозначениями, в которые облекалось мое немое рассуждение. Желтый свет настольной лампы заливал небольшое рабочее пространство, в то время как остальная комната была полностью погружена во мрак.

К сожалению, мне не удалось разыграть с Самоделкиной и Антипенко одну и ту же карту, и потому в итоге они оказались обладателями критически разной информации. Это могло стать большой проблемой.

Завуч знала мою истинную мотивацию. Волновала ли ее та?

Если нет – все в порядке: обе мы получим желаемое и, может быть, даже похороним сегодняшний неприятный инцидент навсегда. Но если да… Что толку ей от моих чувств к Илье?

Станет ли взрослая тетка мстить школьнице? Что конкретно она может сделать? Проболтаться? А кому? В лучшем случае – постороннему между делом и в качестве занимательной сплетни. В худшем – Казанцеву или Антипенко. Что ее может побудить на это? С ними же она сплетничать не будет.

Черт, зная Самоделкину, я могла с уверенностью утверждать, что причина трепать языком у нее могла возникнуть только одна – желание прикрыть собственную задницу. Но как, интересно, должна выглядеть ситуация, при которой завуч станет оправдываться перед двумя пацанами и тыкать пальцем в меня, мол, это она, мерзавка, все подстроила?

Ну вот возьмутся они огрызаться и ворчать, дескать, это из-за вас, Марина Александровна, мы тут страдаем, это вы виноваты и ваши низкопробные схемы. А она? Станет возражать, что ли? Не слишком ли велика честь оправдываться перед парочкой недовольных малолеток? Идиотизм же.

«Нельзя недооценивать предсказуемость тупизны», – вывела я вверху листа и поставила три крупных восклицательных знака.

Нужно ее задобрить. Развернуться в полную силу и выполнить свое обещание с таким шиком, какой умеет наводить лишь Настя Шилова. А потом завалить всеми этими щедротами и благами с горкой – так, чтобы она и рта побоялась раскрыть против меня, а не то на роге изобилия тут же прикрутится краник.

Да, так и сделаю. Надо попробовать. Вдруг сработает?

Но что Антипенко? С этим рыжим хером все вышло гораздо сложнее. Во-первых, мне не удалось удержаться в рамках амплуа бедной девочки, которая приткнулась к сильному и независимому в поисках защиты. Во-вторых, все свои оправдания я высказала в момент, когда рыжий был страшно зол, что, вероятнее всего, заблокировало процентов девяносто поступающей информации.

И какими тогда сведениями он располагал? Я несколько раз повторила, что истинная виновница его злоключений – Самоделкина. Усвоил ли он хотя бы это?

Оба ответа – и «да», и «нет» – могли вызвать нежелательные последствия для меня лично. Если усвоил – будет агрессивно вести себя по отношению к завучу – тут-то и возникает риск, что та расколется.

Если не усвоил – продолжит злиться на меня. Конечно, болтать о причинах этой ненависти он не станет, иначе придется признаться в своем маленьком грешке. Так что сам факт шантажа останется скрыт. Но хаотично злой Антипенко может выкинуть что угодно. В том числе выйти на Самоделкину, которая якобы угрожала мне отчислением, ляпнуть ей что-то эдакое, а она начнет открещиваться... Тут-то круг и замкнется.

Я прочертила длинную стрелку к началу своего схематичного рассуждения и вонзила ее в слово «Оправдание».

Совершенно очевидно было одно: нельзя дать этим двоим остаться тет-а-тет и поговорить по душам. Но как? Обострять конфликт тоже не следует, так как это, наоборот, может стать катализатором моего разоблачения – развяжет им языки в приступе обоюдной ненависти. Ну и не мирить же мне их, в конце-то концов!

И что остается? Нейтралитет? Дистанция? Угу, между руководителем и подчиненным-то…

А еще Илья. Боже, если все сложится, он будет в ярости. Причем если Антипенко все правильно ему передаст, то в своих злоключениях непременно обвинит Самоделкину. Может, они поссорятся. Может, поговорят. Как бы там ни было – снова стрелка в «Оправдание».

А если не передаст? Рыжий хоть и не знает о моей влюбленности, но начать настраивать Илью против меня может уже сейчас, потому что видел – собственными глазами видел темную Настю. Но что же делать? Наладить отношения с ним? Как?! Как, черт возьми, в экстренном порядке подружиться с тем, кто тебе не доверяет? Опасается. Тихо ненавидит…

Так и этак побившись лбом об эту стену, но по итогу не придя ни к каким выводам, я решила обратиться к кое-кому поопытнее.

Мама медитативно водила деревянной лопаткой по сковороде, помешивая индейку в сливочном соусе. Она внимательно выслушала мой рассказ, задала несколько уточняющих вопросов, где-то похвалила, за что-то раскритиковала, но в целом была вроде довольна.

Сейчас же она обдумывала ответ на самый насущный мой вопрос.

– Ты права, – произнесла она немного погодя. – С Антипенко нужно срочно налаживать контакт. Любые отношения с парнем обречены, если ты не нравишься его друзьям или маме.

– Легко сказать, – вздохнула я, занимаясь художественной резьбой по яблоку, которое, вообще-то, планировала съесть, но после первого же укуса передумала: из-за нервного перенапряжения у меня кусок в горло не лез.

– Сделать тоже несложно. Задобри его чем-нибудь. Ненавязчиво.

– Например?

Мама неопределенно повела плечом:

– Предложи что-нибудь, но оставь возможность отказаться. Дескать, хочешь – отдам тебе, а не хочешь – желающие найдутся. Давить и принуждать тут нельзя, но необходимо оставить впечатление, что дружить с тобой намного выгоднее, чем враждовать.

Что я могла предложить рыжему? Такого, после чего он поймет, что без меня ему буквально жизнь не мила, и начнет напрашиваться в лучшие друзьяшки. Бред какой-то. Нет у меня для него ничего и не было никогда, иначе давно бы уже друг к другу на семейные ужины ходили: он, я и Лизка. А еще лучше просто он и Лизка.

И все равно, даже будь у меня сейчас то, в чем рыжий нуждается до жжения в заднице, он разве взял бы? Нет, скорее руки бы себе вырвал.

– Ну и задачки ты задаешь… – грустно вздохнула я и поднялась со стула, чтобы выбросить кудри яблочной кожуры.

Мамин голос настиг меня у ведра:

– Мацкевич, кстати, все еще награждает вас оценками за литературные номера?

– Эм… – покосилась я на нее, закрыв дверцу шкафчика под раковиной толчком бедра. – Да. А что? Мне не нужны пока дополнительные оценки.

Мама обернулась и выгнула бровь – многозначительно и хитро. С нескрываемым интересом она наблюдала, догадаюсь я или нет, улыбалась, и со дна темных омутов ее глаз до меня долетали игривые блики.

И тут меня озарило.

– Погоди-ка! – вытаращилась я на нее. – Предлагаешь выпросить у Мацкевич задание для Егора?

Мама удовлетворенно кивнула и вернулась к своим делам.

– Насколько я помню по твоим рассказам, у него были проблемы с русским и литературой.

Грымза была учителем высшей категории и носила кучу других регалий, которые позволяли ей самой выбирать, какие классы она будет вести, а какие нет. Разумеется, брала только сильные, поэтому довела до девятого класса нас, «ашек» и в последний год «гэшек», которых директор уговорил взять, когда их прежняя училка ушла в декрет. Не суть. Антипенко учился в девятом «а», и именно Мацкевич лишилась еще нескольких тысяч нервных клеток, когда рыжий сдавал ОГЭ по русскому. Подозреваю, этим летом она была в числе тех учителей, кто насмерть стоял за возможность выгнать идиота из школы и ни за что не подпускать к ЕГЭ. Однако лицей остался лицеем – и грандиозные успехи парня по физике перевесили все провалы по гуманитарным предметам.

Одно для меня так и осталось непонятным: зачем Мацкевич взяла десятый «а», если знала, что снова встретится там с рыжим дегенератом? Стокгольмский синдром какой-то или что?

– Не помню, были ли у него уже «двойки», когда я распечатки брала, – нахмурилась я, силясь визуализировать строчки напротив фамилии Антипенко, но не видела ничего, кроме успеваемости Ильи.

– Даже если не было, то уже появились, не сомневайся, – пожала плечами мама. – Впрочем, я не настаиваю на своем варианте, просто выдала первое, что пришло на ум. Если вдруг придумаешь что получше…

– Нет, – мотнула я головой, живо представляя себе, как провернуть эту незатейливую и оттого еще более гениальную схему. – Если подобные штуки приходят тебе чисто навскидку, то я твой фанат, мам.

Та самодовольно посмеялась:

– Доставай тарелки.

Смиренно перетерпев как всегда молчаливый ужин при отце, я вернулась в свою комнату и села за уроки. После разговора с мамой чувства мои хоть и находились еще в растрепанном состоянии, однако мысли, прежде носившиеся по голове в паническом страхе, наконец-то угомонились. У меня появился четкий план на ближайшее будущее, с ясно сформулированной целью и прописанными промежуточными стадиями – и ничто иное меня не успокаивало так же сильно, как список неотложных, но вполне понятных дел.

Поставив точку в последней задачке по математике, я хотела уже было закрыть тетрадь и перейти к следующему предмету, как вдруг вспомнила – Огарков.

– Твою ж мать, – проскулила я, открыв новый диалог в Телеграме.

«Здесь пока ничего нет… – гласила надпись на пустом фоне. – Отправьте сообщение или нажмите на приветствие ниже». Анимированные мишки дружелюбно махали лапками, сидя в коробке с надписью «Hello». Их приподнятого настроения я не разделяла.

Сфоткала три мелко исписанные тетрадные страницы, удостоверилась, что при приближении текст читается легко и, скрепя сердце, отправила фотографии Огаркову.

Три месяца. Все это будет тянуться три долбаных месяца. Четыре раза в неделю. Сорок восемь раз без учета каникул. Плюс контрольные.

Я уговаривала себя отнестись к ситуации проще, как к новой обязанности в ежедневной административной деятельности по классу, которую вела особо не напрягаясь. Как к крохотному, пустяшному пункту в списке ежедневных задач – но махнуть рукой на все это почему-то не получалось.

Мне категорически не нравилось быть обязанной кому-то настолько же мутному и пугающему, как Огарков.

Телефон пиликнул новым сообщением. Ответ от одноклассника пришел в виде гифки, на которой нелепо танцевал какой-то мужик в белой рубашке и брюках с подтяжками.

<< Это кто?

Вообще-то я не собиралась начинать словесный диалог. В моем воображении наш чат выглядел как длинная вереница фотографий, уходящих в немое никуда. Но что-то сходу не задалось.

>> Ты серьезно сейчас?! 🤪

>> «Бешеных псов» не смотрела?

Отчего-то я почувствовала себя дурой, хотя и понимала, что нет никакого преступления в том, что я понятия не имею, что это за танцующий хрен. Но соврать и пойти на попятную уже не получилось бы.

<< Нет, не смотрела. Потому и месседжа твоего не поняла.

Я видела, как Огарков начал что-то печатать, но потом остановился. А спустя несколько секунд, мне пришел стикер с радужным единорогом и крупной надписью «Спасибо».

>> Так тебе, наверное, понятнее будет 😉

Я упала лицом в подушку и заорала что было мочи.

Сорок семь раз. Потерпеть еще сорок семь раз…

Со следующего дня я, как и планировала, развернула бурную деятельность по привлечению новых людей в актив, так как было нужно накормить Самоделкину до отвала. Первым делом в хвост и гриву запрягла Алиску с Евой. Те, разумеется, никакой радости от новости, что в этом году они продолжат пахать на актив, не испытали, но права выбирать я им не оставила.

Обговорив детали с Самоделкиной, мы распечатали и расклеили по всей школе объявления с рекламными слоганами типа «Твой шанс проявить себя!» и «Будь среди лучших!» Потом прошлись по классам зазывалами, непременно рассказывая, какая у нас теплая дружеская компания, полная любви, принятия и взаимовыручки, частью которой может стать каждый, даже если ничего толком не умеет.

В десятый «а» я, разумеется, пошла не сама, а отправила Алиску: чтобы создать у Антипенко впечатление, будто не я одна тут угнетенный раб завуча, нас таких много и все мы страдаем ничуть не меньше, чем будет он.

Ну и в качестве последнего аргумента попросила Влада Хохлова напомнить чувакам в курилке про другие негласные привилегии всякого активиста. И самое главное – про подвал.

От бывших выпускников, включая моего соведущего Тима, я слышала, что раньше актив школы был самым настоящим Олимпом. Так повелось с тех пор, как Самоделкина заняла пост завуча по воспитательной работе. Будучи еще совсем зеленой, ей приходилось идти со школьниками на компромиссы намного чаще, чем теперь. И чтобы как-то компенсировать их потраченные на организацию очередного мероприятия силы, завуч стала закрывать глаза на очень и очень многое, что происходило в стенах лицея с наступлением темноты, когда актив засиживался с репетициями допоздна, или даже днем, когда вместо уроков и перемен народ вырезал очередные гребаные листочки или сердечки, надувал шарики, развешивал гирлянды, украшал актовый зал, коридоры и кабинеты, ставил аппаратуру, писал сценарии и прочее, прочее, прочее.

Прямым доказательством этому была насквозь прокуренная радиорубка, в которой практически жили все поколения звукачей РаМЭО (так назывался в нашем лицее «кружок» любителей проводков и лампочек – радиомеханический электрический отдел), включая последнего из них, Влада Хохлова. А связка ключей от всех служебных дверей уже давно выдавалась равнодушными техничками самым примелькавшимся активистам на полном доверии и под ответственность Самоделкиной. Та, разумеется, просила не подставлять ее перед другими учителями и подготавливать школьные мероприятия к сроку.

Самой заманчивой из всех лицейских локаций был, пожалуй, подвал. Доступ в который был разрешен только активистам, и то не всем, а лишь самым доверенным – чтобы, как и условились, не подставлять завуча. И если рассматривать ситуацию с этой стороны, то в рекламных листовках мы даже не сильно покривили душой: у любого школьного лоха, примкнувшего к активу, появлялся реальный шанс проявить себя и таким образом удостоиться чести постоять рядом, пообщаться и даже побухать в подвале после очередного мероприятия с настоящими небожителями.

Небожителей этих, правда, надо было еще собрать. Что я и пыталась сделать, без преувеличений не щадя живота своего.

– Волнуешься? – спросила Лизка, до этого молча наблюдавшая, какими суетливыми и рваными движениями я выдергиваю из принтера в кабинете Самоделкиной листы с анкетами.

Первое собрание актива было назначено на сегодня, и на нем всем пришедшим полагалось заполнить небольшие опросники о том, что они умеют и чем хотели бы заниматься. Изначально я напечатала всего пятнадцать штук, потому что, черт возьми, понятия не имела, насколько удачно прошла моя агитационная кампания, и внутренне была готова к худшему.

«Да и кому вообще в здравом уме подобное может быть интересно?» – крутились в моей голове снова и снова слова Антипенко.

Дополнительные двадцать листов я отправила в печать из чистого упрямства – в качестве контраргумента своему обреченному внутреннему согласию с позицией рыжего.

– Волнуюсь, Лизок, – вздохнула я, отбивая тонкую теплую стопочку о стол, чтобы выровнять листочек к листочку. – Не знаю, что буду делать, если авантюра не выгорит. Я ведь… чуть наизнанку не вывернулась за последние несколько дней.

Подруга сочувственно поджала губы, а потом, подумав, все же подошла и обняла меня. Немного неловко, опасаясь помять анкеты в моих руках, но все равно тепло. Я устало положила голову ей на плечо, как бы благодаря за поддержку, и прикрыла глаза. В работе актива Лизка принимать участие не собиралась, но, отменив репетитора по английскому, пообещала быть сегодня со мной.

– Все будет хорошо, Мэй Нюй, – ласково проговорила она, гладя меня по спине. – Если не выгорит, ты обязательно придумаешь что-нибудь еще. Разве может быть иначе? Это же ты.

– Это же я…

К актовому залу шли молча. Опустевшие коридоры гулко разносили наши шаги – и особенно цокот моих каблуков. Я старалась держать спину ровно, подбородок вздернутым, а еще не забывать дышать. Но мои внутренности буквально жгутом сворачивало от волнения, с которым никак не получалось справиться с самого утра.

«Что если его там нет? Что если его там нет? Что если его там нет? – скакало в моей голове без конца. И следом: – Что если он там? Что если он там? Что если он там…»

Подойдя к дверям, мы отчетливо расслышали зычный голос Самоделкиной.

В зал я вошла первой – и тут же ахнула.

В зрительских рядах сидело человек тридцать – никак не меньше. И хоть вход в актовый зал находился в противоположном конце от сцены и видеть я могла лишь затылки, но не узнать самого важного человека не смогла. Не потому, что он сидел с краю, на последнем из занятых рядов, а потому что мой внутренний компас отныне и, как я чувствовала, навсегда больше не показывал на север – лишь на него. Такого ровного, четко очерченного по контуру, правильного, почти родного, но все равно при этом до сих пор… далекого.

От одного лишь взгляда на Илью, которого я за эти несколько чрезвычайно загруженных дней совсем не видела и потому ужасно соскучилась, весь мой страх перед неизведанным наконец-то прошел. И уступил место тихой и немного тоскливой радости.

Он здесь. Он пришел. Все, что мне довелось пережить, было не напрасным.

– О, а вот и Настя! – воскликнула вдруг Самоделкина, обратив на меня внимание. – Принесла бланки? Давай сюда скорее.

Несколько человек повернулось в нашу с Лизкой сторону. И в их лицах я с удивлением – а в некоторых случаях и с ужасом – узнала своих знакомых.

– Какого хера… – выдохнула подруга позади меня.

Алиска, Ева, Егор Антипенко, Машка Зацепина, Яна Любавина, Майя Ушакова, Лена Чухрай, Соня Хакобян…

Кирилл Огарков.

Я шла между рядами на совершенно одеревеневших ногах, почти физически ощущая на себе множество чужих взглядов. А в голове моей вертелась одна-единственная мысль: какого, блядь, хера здесь делает Огарков?!

В отличие от Лизки, к появлению Любавиной и Зацепиной я была морально готова, меня даже почти не удивило присутствие Хакобян. Но этого говнюка сюда кто позвал? Что ему, блядь, тут надо?

Кто он вообще такой? Певец? Танцор? Фокусник-эксгибиционист? Или же засланный казачок? Интриган и шантажист. С перебором осведомленный буквально обо всем, но при этом ничего мне не должный, хитрожопый до безобразия… непредвиденный фактор. Вот кто он такой. Неучтенная переменная.

Я отдала Самоделкиной распечатки и, не раздумывая ни секунды, направилась прямиком к Огаркову. Тот сидел на несколько рядов дальше остальных, один, и со скучающим видом копался в своем телефоне.

– Ты чего здесь забыл? – выпалила я гневно, подсаживаясь, и жестом остановила Лизку, чтобы та не приближалась. – Опять что-то вынюхиваешь? Шпионить за мной пришел?

Тот даже ухом не повел, дописывая кому-то сообщение.

– Ты слышишь меня или нет?

Огарков тапнул по кнопке «отправить» и смерил меня ленивым, будто бы обреченным взглядом:

– Открою тебе одну великую тайну, Шилова. Ты только в руках себя держи, ладно? – сказал он и выдержал драматическую паузу: – Мир не крутится вокруг тебя.

Ясно, зубы заговаривает, козел. Значит, наверняка что-то задумал. И чем бы это ни было, готова спорить, оно на раз-два обернется боком именно мне. Нет-нет-нет, позволить Огаркову крутиться в моем мире, рядом с Ильей и Антипенко – все равно что дать тупорылой обезьяне заряженный автомат!

– Вот только не надо мне затирать, что вдохновился агитками и пришел поучаствовать в самодеятельности!