Часть 1 Девяностые (1/2)

— Нет!! Пожалуйста!!!

Сколько раз эти стены ярко освещенного помещения впитывали в себя людскую боль?

Ничем не вытравить отсюда смрад смерти и слёз, сжечь только.

На плёнку снималось всё: изнасилование, убийства, пытки.

Не в плену, и не враги делали это, а обычные на первый взгляд люди. Похищались все от мала до велика, не брезговали никем. Богатый клиент излагал свои запросы, и исполнители искали подходящую жертву.

А после никто ничего не расследовал: менты подхватывали под белы рученьки подходящего, и тот отвечал по полной программе.

Кто в здравом уме попрёт против ”сильных мира сего”?

Мальчишка распластался на полу размазанной морской звездой. Спина была испещрена кровавыми полосами от хлесткой плетки, синюшный зад был высвобожден от штанов. На лицо пацаненка лучше было не смотреть.

— Тебе понравится, обещаю! – шепнула брюнетка с короткой стрижкой. Ее полные губы изогнулись в предвкушающей ухмылке, и она подняла стройную ногу в красной туфельке на шпильке над задком своей жертвы.

Юрий Столетов. Детективное агентство ”Доберман”

Ноябрь дул почти зимним ветром. Старые раны, и одна свежая, ныли, чувствуя перемену погоды. Дождь стучал по жестяному подоконнику его кабинета упругими, редкими каплями. Юрий Столетов смотрел в окно, за которым медленно гас питерский вечер. В руке он держал старую, потёртую фотографию. «Белый Лотос». Все вместе. Наставник Ямамото с его вечной, мудрой улыбкой. И они, ученики, ещё не знающие, что их ждёт. Сильвестр, Давид… все.

Воспоминания были как старый шрам – не болели, но напоминали о себе при смене погоды. О боли. О мести. О той ночи, когда он, бывший военный хирург, ставший палачом, лишил жизни сутенёра Вагифа Гусейнова. Он не жалел. Жалость сгорела в том же огне, что и «Белый Лотос». Осталась только уверенность: для некоторых болезней нет иного лекарства, кроме прижигания.

Стук в дверь был настойчивым, нервным. Юрий отложил фотографию.

— Войдите.

В кабинет вошли двое. Мужчина и женщина. Им было за сорок, но выглядели они старше. Григорий и Тамара Петровы. В их глазах – знакомое до боли сочетание отчаяния и последней, слабой надежды. Юрий увидел в них тени тех, кто много лет назад умолял его спасти их сына. Тень родителей Сильвестра.

— Юрий Викторович? — голос Григория дрогнул. — Мы по рекомендации. Нам больше не к кому идти.

— Садитесь.

Они опустились на стул, как подкошенные. Тамара сжала в руках потёртую сумочку, белый цвет которой контрастировал с трауром в её глазах.

— Наш сын, Алексей… — она замолчала, не в силах выговорить.

Григорий положил ей руку на плечо, взял слово.

— С ним случилось… ужасное. Маньяк. Нашли быстро. Какого-то бомжа, бывшего зека. Следствие сказало – невменяемый. Суд согласился. Его упекли в психушку, дело закрыли.

— Но? — мягко спросил Юрий.

— Но это был не он! — вырвалось у Тамары. — Я чувствую! И… и такие случаи потом повторялись. Газеты писали. А милиция говорит – подражатели. Списывают всё на каких-то психов.

Юрий молча взял у них папку с материалами дела. Листая её, он видел отточенную, циничную фальшь. Подгонку фактов, «потерю» вещдоков, показания, написанные под копирку. Работа системы, которая решила поставить жирную точку, выбрав самого удобного виноватого.

— Менты, которые вели дело, — спросил Юрий, откладывая папку. — Кто именно?

— Полковник Соболев, — прошептал Григорий, оглядываясь, будто имя было проклятием. — Никита Соболев. Он курировал всё. Говорил, чтобы мы не мутили воду, не позорили память сына.

Соболев. Фамилия отозвалась в памяти глухим звоном. Не из прошлого «Лотоса», нет. Но из настоящего, из криминальной хроники, которую Юрий отслеживал по долгу службы. Сильный, жёсткий, с идеальной репутацией. Слишком идеальной.

— Я возьмусь, — тихо сказал Юрий.

В их глазах вспыхнул тот самый огонёк, ради которого он и затеял всё это – агентство «Доберман», берущееся за дела, от которых другие шарахаются, как от чумы.

После их ухода он долго сидел в тишине, прерываемой лишь стуком дождя. Дело Петровых было ключом. Ключом к двери, за которой скрывалось нечто большее, чем один маньяк. Он чувствовал это нутром, опытом хирурга, видящего не симптомы, а болезнь.

Спустя неделю, расследуя совсем другое дело – пропажу студентки – он вышел на информатора, торговавшего крадеными электронными гаджетами. В обмен на закрытие глаза на его мелкие делишки, тот сунул Юрию в руки потрёпанный конверт.

— Там, что ты искал, насчёт той девчонки, нету. Зато есть кое-что другое. Мне отдали за долг. Не моё, понимаешь? Я такое не держу.

Дома, в полной тишине своего кабинета, Юрий вставил компакт-диск из конверта в компьютер. На экране замерцало изображение. Плохого качества, снятое скрытой камерой.

И он увидел его. Мальчика. Алексея Петрова.

Юрий замер. Время остановилось. Он не видел незнакомого ребёнка. Он видел Сильвестра. Изуродованное тело, шрамы, боль. Тот же животный ужас в глазах. Та же безысходность. Только здесь всё было хуже. Холоднее. Это не было спонтанной жестокостью. Это был процесс. Процесс производства.

Он смотрел, не отрываясь, пока запись не закончилась чёрным экраном. В тишине зазвенело. Его руки сжали край стола так, что кости побелели.