Том 2. Часть 29. «Белые стены превращаются в мрак» (1/2)
— Это пиздец, Люся, — утро выдалось шумным и довольно странным, потому что проснулась я под голос Кирилла.
Честно, не помню, как вчера уснула, помню только отчетливый его ответ. Помню еще, как отвернулась к стенке и смотрела в одну точку долго-долго, пытаясь не зарыдать в очередной раз.
— Что случилось? — протирая глаза, мямлю я, переворачиваясь на другой бок. Сон слишком сладок, и отпускать сразу он меня не собирается.
— Эта идиотка рассказала всё маме, — присев на край кровати, могильным голосом проговорил он. Я вздрогнула. — она распиздела ей абсолютно всё. А знаешь, как я об этом узнал? — было видно, что Кира очень зол. Надеюсь, эту злость на меня он не выместит. — Мне мать сама позвонила. Сказала, что заказала такси и уже едет сюда. — я широко раскрыла глаза от шока. — Так что одевайся. Она скоро будет.
— Чего? — схватившись за голову, переспрашиваю я. Мне пиздец.
— Что слышала, — парень поднял с пола свои штаны, а после кинул ими в меня. — надень. Тебе, наверное, как раз будет.
Его сухие ответы, монотонный голос и пустой взгляд будто создавали больше и больше трещин на осколках моей души, но я все равно выполнила его приказ, и штаны и правда были мне в пору.
Шахматная клетка двоится в глазах, когда смотрю на свои колени. Ткань касалась пола, поэтому я загнула ее, а после, встав с кровати и захватив телефон, направилась к выходу из комнаты, и слова Кириллу не сказав. Тот проводил меня до боли безразличным взглядом, а после взялся за сигареты.
Прозвучит странно, но мне очень надо к Молли. Помню, как она говорила мне о любви к Кириллу днями и ночами — какой же я предательницей теперь оказалась в её глазах?
Жалость. Жалость и, одновременно, ненависть к этой девушке пожирали меня изнутри. Почему ненависть? Потому что она не умеет держать язык за зубами и, теперь, кажется, я обречена на приют, если мать Киры того захочет. Она не переносит меня, а после этой новости стала не переносить еще больше, я уверена.
Я бегу, нет, пулей лечу на второй этаж, чуть ли не падая со ступеней вниз, держась за перилла, в конце концов, чтобы кубарем не покатиться с лестницы, а потом уже и проношусь по коридору прямиком к уже не моей комнате. Без стука, так же, как и Молли тогда, забегаю внутрь.
Передо мной открылся вид на весьма печальную картину: мокрая насквозь настолько, что волосы из белых превратились в грязно-серые, девушка сидит на полу, вертя какой-то маленький предмет в руках, с огромной лужей под своим телом и зажигалкой где-то в метре от себя.
Молли даже не подняла на меня взгляда. Её тело дрожало, глаза были полностью пусты. Подойдя к ней ближе, я поняла, что в судорожно дергающихся ладонях было вложено крохотное лезвие.
— Молли, — тихо произношу ее имя, чтобы она, наконец, обратила на меня хоть каплю внимания.
Её пальцы обхватили лезвие так, будто она сейчас собиралась беспощадно вскрыть себе вены, тем не менее, этого девушка еще не сделала.
Я поднимаю зажигалку с пола, но Молли тут же выхватывает её у меня из рук.
— Знаешь, я не ожидала от тебя такого, — сквозь слезы говорит она. Ее речь совсем непонятна, больше напоминает обычные всхлипы, но я всё разобрала, потому что ничего другого она сказать мне и не могла. — ты же знаешь, я люблю его…
Мои зрачки будто стали шире, эмпатия — мое всё, но сейчас я почувствовала буквально всю боль девушки, обиду и злость, которую она не скроет.
— Прости, — прошептала я. Истерика подступает к горлу так, что не могу нормально дышать. — Прости, я его тоже… прости.
Лезвие падает из рук Молли и я, в отчаянии, подбираю его и, покрутив в руках, присаживаюсь на пол рядом с девушкой. Её подавленный вид вызывал только жалость, не более.
Она заплакала навзрыд. Заплакала громче обычного, так, что даже Кирилл бы услышал, если бы не шумоизоляция. Плач её перерос в истерику, а из горла вырывались истошные вопли.
Я приложила лезвие к руке. Наверное, я и правда не заслуживаю жизни, раз так поступила, но разве влюбленных судят?
«Режь, режь, станет легче, режь, режь,» — бездушные голоса.