Часть 40. «Обо всём и ни о чём» (1/2)

И тут стало совсем плохо. «Собачий кайф»?

Я тяну руки к Кириллу, аккуратно, чтобы не стукнуться о стиральную машинку. Он подходит ближе, садясь на корточки.

— Пиздец, малышка, ты переусердствовала. — говорит медленно, а я не понимаю, о чем он. Тянет руки к моей шее, мягко касаясь кожи. Голос его звучал грубо, не смотря на темп.

— Я… — перебиваю сама себя кашлем с темной кровью, которую вижу перед собой на полу сквозь мыло в глазах.

— Блять, ещё хуже. Ты ебанулась совсем? — видимо, Кира не понял. Ничего не понял, сделал поспешные выводы. — Пойдём.

Тянет меня за руку наверх, а я падаю обратно раз за разом, не в силах даже ухватиться за его ладонь. Слёзы полились из глаз от бессилия.

— Не ной. Поднимайся. — коротко говорит Кирилл, кажется, понимая, что это больше, чем бесполезно. — Господи, какая же ты…

Замолк. Поднял на руки, держа за спину и ноги, чуть не уронив. Я правда боялась, что упаду, и лучше бы, наверное, осталась лежать тут, на холодной плитке ванной, чем расшибла об нее же голову.

— Какая? — нахожу силы спросить, но снова заливаюсь громким кашлем. В голове нет места даже ненависти к Лёве, есть лишь осознание боли и подступающего к легким кислорода.

— Тупица.

Выносит меня из ванной, снова замолчав. Наверное, он прав. Тупая я абсолютно во всем. Выбрала Кирилла вместо Лёвы, не смогла защитить себя только что, и сейчас не могу ничего ответить. Последствия меня вскоре убьют.

— Я…

— Тупица. Ты тупица, малышка.

Мы заходим на кухню. Кира усаживает меня на диван и сам опускается рядом. Ощущение, что и он меня сейчас изобьет. До смерти.

— Не надо, пожалуйста, — дрожащим голосом говорю я, вытирая салфетками, предложенными Кириллом, слёзы, смешавшиеся с кровью и снимая кофту, чтобы не запачкать, если еще не поздно. — пожалуйста, давай завтра, только не сейчас.

До трясучки боюсь его. Боюсь, что прямо сейчас ударит за всё, что я сделала, боюсь, что… я не знаю, чего я ещё боюсь. Мне просто страшно. Сквозь пелену слёз смотрю Кире в лицо. Его безэмоциональное выражение меня до жути пугает. Только глаза выражают, как всегда, разочарование. Разочарование во мне, в моих поступках, в моей тупости.

— Пожалуйста, — повторяю я из раза в раз, пытаясь бороться с чертовой истерикой.

— Нахуя? Что вас всех привлекает в ебучем собачьем кайфе? — серьезным тоном начинает допрос мой хозяин так, будто он директор школы, который отчитывает провинившегося ученика. Без лишней мягкости. Простые вопросы.

— Не было никакого, — сглатываю, понимая, что больно. — никакого собачьего кайфа.

— Слушай, — опускает свою тяжелую ладонь на мою. — я пойму любое оправдание, даже самое хуевое, — вздыхает, раздраженно отводя взгляд в окно, смотря на закат. Заката тут, правда, не особо видно, ведь окна выходят на восток, но картина всё равно завораживающая. — только, прошу, — снова смотрит в глаза. От его сурового взгляда я готова разрыдаться с новой силой. — не пизди мне.

Мои зрачки сужаются от услышанного. Снова смотрю на него, будто немая.

— Да… но я… — обрывистую речь он снова прервал.

— Мне уже всё рассказали, не старайся.

— Ты же ненавидишь Лёву, почему веришь?! — не заметила, как мой голос сорвался на крик.

Кирилл же оставался предельно спокойным:

— Анжела подтвердила.

Анжела подтвердила. Ну нихуя ж себе. От несправедливости и ненависти хочу выпрыгнуть прямо с этого балкона.

«Что тебе мешает?»

Кира.

— Слушай, я понимаю, тебе обидно и неприятно, но это же пиздец, такой же, как и наркотики. Тем более, что нам завтра в тур, мы не можем оставить тебя тут, пойми.

— Кира…

— Понимаешь, это очень сложная система, меня посадят, если я тебя оставлю и уебу в другой город…

— Кирилл! — перебиваю его я. Он удивленно оглядывает меня, многозначительно кивая и начиная ждать моих слов. — Я ничего не делала, клянусь!

На большее меня не хватило. Снова повисла угнетающая тишина, да настолько, что меня снова затошнило.

— Кто? — тихо, почти шепотом, намекая на то, чтобы я тоже говорила негромко.

— Лёва.

Кира хмурится, потирая переносицу.

— Блять.

Быстро встает, уходя куда-то без меня. Откидываюсь на спинку дивана, тяжело дыша.

Первое, что я делаю — осматриваюсь. Кухня большая, окон много: справа от входа и спереди. Всё это, так же — балкон. Не представляю, сколько стоил этот дом, но явно немало, раз уж тут такая необычная планировка и, естественно, три этажа. Да ещё и кинотеатр… в котором я пообещала, что никуда от Кирилла не уйду. А сейчас боюсь его до такой степени, что хоть под стол прячься.

Обнимаю руками колени, утыкаясь в них лицом, чтобы не видеть происходящего. Понадеялась, что хорошо вытерла лицо от крови и штаны в ней не измажу. Хотя, если даже и измажу — какая разница? Отстирать легко…

— Замерзла? — одну меня сегодня, видимо, совсем не оставят. Я еще от вчерашнего вечера не отошла, а тут уже и Анжела подоспела со своими обеспокоенными фразочками, которые, подозреваю, выдавлены через огромную силу, потому что сама она такого бы без сарказма никогда не спросила.

— Нет, — вздыхаю я, пытаясь настроиться на позитивный лад. Вряд ли получится, но постараюсь, раз уж и Анжела сегодня «на добром».

— Слушай, — ясное дело, ей что-то от меня нужно. Просто так она бы мало того, что не заговорила, больше скажу — не пришла бы. — а ты почему Бледного выбрала? — вдруг замялась, спрятав руки за спину. — Извини, если некорректный вопрос, просто… интересно.

Интересно ей. Хороший был бы повод, но я уже подозреваю большее. Может, её Кирилл сам и подослал, а может и вообще Лёва. В общем, неясно.

— Не знаю, — со всей честностью отвечаю я. — само как-то вышло.

И я не солгала. Даже в голове никак не могу прокомментировать эту ситуацию — слишком странная.

— Э-э… понятно, — улыбнулась. Не так, как обычно: по-доброму, искренне приподнимая уголки губ и с явным на то стеснением.

— Как дела? — задаю глупый вопрос, который спасал меня во все неловкие ситуации в моей жизни. Всегда, когда собеседник молчит, я спрашиваю, как у него дела.

— Так себе, если честно, — Анжела грустным взглядом окинула меня, а после подошла к холодильнику, достав оттуда сырок и снова одиноко посмотрев в мою сторону. — Будешь? — я киваю, а девушка бросает мне маленькую упаковку и садится рядом, доставая такую же.

— А… — хочу что-то сказать, но перед этим осматриваю лицо медсестры. Глаза немного покраснели и припухли, а губы искусаны. — почему «так себе»? что-то случилось?

Она молчит какое-то время, подавленно смотрев на сырок, который сжимала в свой ладони, а потом начинает говорить:

— Невзаимная любовь. — я подавилась сырком, но вида не подала, продолжая жевать дальше. Какая, блять, любовь? А самое главное — кто? — Знаешь, это так тяжело…

— Знаю. — тихо произношу. Конечно, знаю, бегала за своим бывшим два года, и только потом встречаться начали. Всё же, вряд ли подростковая любовь схожа с этой серьёзной, взрослой, о которой говорит Анжела. — Нахуй все эти чувства вообще нужны? Забей на того уебана и живи спокойно. — пожимаю плечами. Поддерживать я определенно не умею. Да.

— Тебе-то легко говорить, — снова одинокий вздох. Искренность девушки сначала поразила меня, а теперь начала и вовсе пугать. — тебя он хотя бы любит.

Я снова поперхнулась. Кто-кто меня там любит?!