Часть 1 (1/2)

Воздух в середине августа был густым и сладким, как забродивший сироп. Он не обнимал, а обволакивал всё вокруг — тяжелый, влажный, напоенный дурманящим ароматом распустившегося жасмина, расплавленного асфальта и едва уловимой, но неизменной речной сырости. Солнце, уже клонящееся к вечеру, растеряло свой яростный полуденный гнев, но по-прежнему заливало улицы густым, тягучим золотом. Его ленивые лучи пробивались сквозь спутанные гирлянды дубовых ветвей, отбрасывая на стены облупленных осыпающейся штукатуркой особняков причудливые, кружевные тени. Улицы в этот четверговый вечер были наполнены обыденной городской симфонией: обрывки джаза, доносящиеся из открытых окон, негромкие, плавные голоса прохожих, шелест листвы и отдаленный, настойчивый гул трамвая сливались в единый фон. Воздух еще не успел остыть, а потому спасения от духоты не было нигде. На радиостанции, запертой в одном из таких зданий, стояла невыносимая, банная жара. Ни распахнутые настежь окна, ни отчаянно крутящиеся лопасти вентиляторов не приносили облегчения. К жаре примешивался едкий, въедливый запах табачного дыма, который пропитал всё насквозь — шторы, бумаги, одежду. Казалось, даже те, кто ни разу в жизни не курил, давно прошли здесь курс принудительного пассивного курения.

— Отличная работа, парни, — проговорил один из работников, поднимаясь с места и потягиваясь так, что кости хрустнули. — На сегодня закончили. Можем расходиться.

— Пожалуй, в этом году лето — самое жаркое за всю историю! — выдохнул другой, обмахиваясь папкой. — Боже, надеюсь, на улице хоть немного свежее. Не хочу помереть от теплового удара, пока до дома бреду.

— Тебе еще нужно подготовить завтрашний текст, Том, — хмыкнул Рой, не глядя на коллегу. — Так что, как раз закончишь — жара и на спад пойдет.

Том в ответ лишь скривился, словно от горькой пилюли, но его внимание тут же переключилось на открывшуюся дверь в одной из застекленных радиорубок. Оттуда вышел высокий шатен, поправляя галстук.

— Эй, Ал! Уже свободен? — окликнул его Том.

Мужчина обернулся на зов. С его лица не сходила привычная, широкая, почти электризующая улыбка, которая стала его визитной карточкой.

— Как видишь, друг мой, — лишь ответил он, ловко закатывая рукава рубашки, обнажая смуглые предплечья. — Что ж, разрешите откланяться! Мне пора.

— Планы на вечер, Синнер? — весело спросил Джоуи, небрежно закинув ноги на стол и затушивая окурок в переполненной пепельнице.

Шатен лишь усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

— Думаю, просто развеюсь. Пройдусь, подышу этим прекрасным зноем.

— Как скажешь! До завтра, дружище!

Радиостанция, на которой работал Аластор, располагалась в самом сердце Нового Орлеана, где жизнь била ключом даже в знойный вечер. Он покинул душное помещение и бодрым, упругим шагом, от которого походка казалась почти танцем, направился в сторону, где шумный центр постепенно сменялся более спокойными кварталами.

Спустя полчаса неспешной прогулки его пальцы сжали знакомую дверную ручку. На двери висела аккуратная табличка с надписью «Закрыто», но Аластор толкнул ее, и его прибытие ознаменовал мелодичный, приятный слуху перезвон колокольчиков, подвешенных над входом в «Бутик Рози».

Этот бутик был не просто магазином, а одним из тех культовых мест, что определяют статус. Среди дам высшего общества Нового Орлеана существовало негласное правило: если финансы позволяли, непременно нужно было обзавестись хотя бы одной вещицей от мадам Розалинд Ашер. Её имя было синонимом безупречного вкуса и недосягаемой роскоши.

Погруженный в вечерние сумерки, зал тонул в бархатном полумраке, и лишь у дальней стены мерцала единственная лампа, отбрасывая золотистый ореол на стойку и на склоненную над гроссбухом фигуру женщины. Аластор, чьи глаза уже привыкли к темноте, без труда выцепил этот островок света и свою подругу, с арифметической точностью пересчитывающую дневную выручку.

— Мы закрыты! — прозвучал недовольный, отстраненный голос. Розалинд даже не подняла головы, её пальцы продолжали перебирать купюры.

— Что, Рози, даже для старого друга не сделаешь исключения? — весело осведомился Аластор, приближаясь к стойке. Его тень легла на разложенные пачки денег.

Женщина тут же подняла на него взгляд, и её строгое выражение лица мгновенно смягчилось, уступив место теплой, лучистой улыбке. Она отложила в сторону карандаш.

— Как будто тебя когда-либо останавливали мои запреты, Аластор, — произнесла она вместо приветствия, поднимаясь с кожаного кресла.

— Брось, дорогая, ты бы не смогла мне отказать, даже если бы очень захотела, — парировал мужчина, заложив руки за спину. Его собственная улыбка, широкая и неизменная, казалось, лишь усилила скудное освещение в комнате.

— Но мне определённо следовало бы попробовать хоть раз, — вздохнула она, делая вид, что проверяет пыль на стойке. — Где ты пропадал? Тебя не было здесь по меньшей мере месяц. Если бы я не слушала твою передачу каждый день, то наверняка решила бы, что тебя всё-таки кто-нибудь поймал.

— Ах, дорогая, ты меня прямо-таки ранишь, — он приложил руку к груди, изображая легкую драму, но глаза его смеялись, а улыбка не сходила с лица. — Я был невыносимо занят на работе: в последнее время в городе столько новостей, что выкроить минутку для визита к тебе у меня попросту не получалось.

Несмотря на свои слова, Аластор не выглядел ни уставшим, ни тем более огорченным. Его улыбка не дрогнула, а бархатный, насмешливый тон не выдавал и капли раскаяния в столь долгом отсутствии. Впрочем, Рози и не ждала его — её упрёк был настолько надуманным, что больше походил на привычную, почти сестринскую подколку. Она была искренне рада его видеть.

— И всё же ты нашёл время, чтобы заглянуть сегодня, — заметила она с одобрением в голосе. — В такой важный день.

— Ты же знаешь, я — человек слова, — отозвался он, мягко покачиваясь на носках. — А я обещал присутствовать. Ну, что скажешь? Пропустишь?

Большего и не требовалось. Рози многозначительно поманила его пальцем и двинулась вглубь подсобного помещения, где до потолка вздымались стеллажи с рулонами дорогих тканей — шёлком, бархатом, шифоном. Она подошла к одному, ничем не примечательному, и, не глядя, с лёгкостью знатока нажала на боковую панель. Раздался тихий, но отчётливый щелчок, и тяжёлый стеллаж бесшумно отъехал в сторону, открывая проход в тёмный провал, откуда вела вниз узкая деревянная лестница.

— Ты пришёл довольно рано, — констатировала Рози, бросив взгляд на изящные наручные часики. — Помимо тебя, пока никто не объявлялся.

— Не беспокойся, дорогая, я найду, чем себя занять, — уверенно парировал Аластор, уже ступая на первую ступеньку. Тёмный провал внизу манил прохладой и обещанием чего-то большего, чем просто вечер. Он сделал паузу и обернулся, его улыбка заиграла в полумраке новым оттенком.

— Хаск на месте?

— Должен быть, — кивнула Рози, скрестив руки на груди. — Надеюсь только, он там не спит. Вчера он опустошил бутылку какого-то дешёвого пойла, и бедной Ниффти пришлось его подменять, пока тот приходил в себя.

Аластор довольно рассмеялся — коротко, но искренне. Этот смех, словно треск сухих веток, отозвался эхом в узком пространстве.

Больше не было нужды в словах. Он скрылся в тёмном проёме, и тяжёлый стеллаж, послушный невидимому механизму, бесшумно вернулся на место, скрыв проход. Рози осталась стоять среди безмолвных манекенов и дорогих тканей, одна в тишине опустевшего бутика, в ожидании остальных избранных гостей.

Спускаясь по крутой деревянной лестнице, Аластор ощущал, как густой, сладкий воздух августа сменяется прохладной сыростью подвала. И сквозь неё, опережая его шаги, начала разливаться приятная слуху джазовая мелодия — томный саксофонист вёл свою партию, словно рассказывая о чём-то сокровенном.

Да, бутик Рози по праву считался одним из самых престижных мест Нового Орлеана. Но слава его зиждилась не только на золотых руках хозяйки, создававшей поразительные наряды. Лишь очень немногие из тех, кто любовался её творениями при дневном свете, подозревали, что происходит за закрытой дверью подсобки, за стеллажами с шёлком и бархатом.

После введения в 1920 году Сухого закона добыть качественный алкоголь стало делом трудным и рискованным, но не невозможным. И подпольный ресто-бар «Riddles» был тем самым драгоценным исключением — местом, где за тускло мерцающей лампой можно было найти не просто выпивку, а изысканный нектар, согревающий душу и разум. Право спуститься по этой лестнице имел лишь узкий, тщательно отобранный круг лиц. И Аластор, к своему глубочайшему удовольствию, входил в него.

Спустившись вниз, Аластор оказался в просторном подвале, где царила своя, особая атмосфера. Воздух был густым коктейлем из ароматов дорогого табака, выдержанного виски и воска для полировки дерева. Приглушённый свет бра отражался в бокалах, висевших над стойкой, и мягко ложился на столики из тёмного дуба. На крошечной сцене в углу музыканты настраивали инструменты, а саксофонист выводил ленивую, разогревающую мелодию, которая тонула в негромком гуле голосов. Но главным сокровищем заведения, бесспорно, был бар — величественная конструкция, чья полка до самого потолка была заставлена бутылками с соблазнительным и теперь запретным содержимым.

Вниманием Аластора сразу завладел бармен, бесцеремонно развалившийся на стойке и, судя по всему, предававшийся глубокому сну. Радиоведущий бесшумно подошёл и устроился на высоком барном стуле, удобно сложив руки. Несколько секунд он просто молча рассматривал спящего с насмешливым любопытством, словно редкий экземпляр насекомого.

— Дорогой Хаскер, — его голос прозвучал на удивление громко и ясно, разрезая джазовую мелодию, — мне кажется, или в твоём трудовом договоре всё же отсутствует пункт об оплате дневного сна на рабочем месте?

Эффект был мгновенным, как выстрел. Бармен — Хаск — дёрнулся всем телом, и его лоб со всего размаху стукнулся о стоявшую рядом пустую бутылку. Глухой удар прозвучал на весь зал.

— Блять! — прорычал двадцатипятилетний брюнет, хватаясь за голову. Его взгляд, затуманенный болью и сном, сфокусировался на смеющемся Аласторе, и в нём вспыхнула чистейшая ненависть. — Какого хуя, мудила?! Обязательно орать, как сумасшедший?

Аластор лишь довольно усмехнулся, и его фирменная улыбка стала ещё шире и пронзительнее.

— Разве я повысил голос, друг мой? Помилуй, я проверял, не впал ли ты в алкогольную кому. Выглядел ты соответствующим образом. И, если уж на то пошло, тебе и впрямь не стоит спать в рабочее время. Особенно сегодня.

Хаск что-то пробормотал, полное крепких выражений, и провёл ладонью по лицу. Он и правда выглядел помятым: тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Слова Рози не были преувеличением.

— Как обычно? — отрывисто бросил он, даже не глядя на гостя. Вопрос был чистой формальностью.

Не дожидаясь ответа, он нагнулся и из-под стойки, из потаённого ящика, извлёк бутылку выдержанного виски. Чистый стакан описал в воздухе короткую дугу, и в него плеснула золотистая жидкость. Бармен бесцеремонно подвинул стакан к Аластору.

— Значит, явился, — констатировал он мрачно, наблюдая, как тот подхватывает бокал.

— Неужели ты думал, что я пропущу такое событие? — Аластор сделал небольшой глоток, смакуя, и принялся лениво вращать стакан в руке, играя отблесками света в янтарной жидкости.

— Я на это надеялся, — откровенно признался Хаск. — Последнее, что мне хочется видеть сегодня, — это твою вечно улыбающуюся рожу.

Аластор рассмеялся — коротко, искренне и оттого ещё более раздражающе. — О, Хаскер, твоя искренность всегда согревает мне душу! Я тоже невероятно рад нашей встрече.

— Хватит «Хаскать» меня! — бармен злобно рыкнул, с силой вытирая уже сухую стойку. — Ты тут не дольше минуты, а уже бесишь. Говори, чего пришёл? Месяца не было, а тут вдруг такой гость. — слово “ такой» брюнет произнес с таким растягиванием и пафасом, что Аластор еще шире улыбнулся.

— Появилась работа?

— О, нет-нет, никакой работы для тебя, мой друг, пока что, — Аластор отпил ещё немного, наслаждаясь моментом. — Я просто соскучился по этому прелестному заведению. И, согласись, сегодняшний вечер — великолепный повод для моего триумфального возвращения, не так ли?

— Ты о посвящении? — Хаск скривился, как будто откусил лимон. — Разве тебе не плевать? Ты же никогда особо не интересовался тем, что тут происходит, если это лично тебя не цепляет.

Аластор сделал последний глоток и поставил пустой стакан на стойку с лёгким, но отчётливым стуком. — Всему своё время, дорогой Хаск. И кто знает, быть может, сегодняшнее шоу окажется… по-настоящему занимательным. А пропустить такое — просто преступление.

Хаск не ответил. Он лишь прищурился, и на его лице застыло красноречивое выражение глубочайшего скепсиса. Каждая морщинка кричала о неверии в то, что этот местный психопат явился сюда, движимый лишь внезапным интересом к «шоу». В его мире намечалось нечто иное — нечто, имеющее к Аластору куда более прямое отношение.

Да, конечно, — язвительно подумал бармен, с силой вытирая бокал. — Просто соскучился по нашей милой компании. Жди.

— Как скажешь, — наконец буркнул он вслух, отворачиваясь, чтобы разложить чистые стопки. — Мне, в общем-то, наплевать, какова причина твоего отсутствия и внезапного воскрешения. Главное, что ты аккуратен и явился сюда не ради того, чтобы скинуть на меня свою грязную работу.

***

— Яблочко, ты готова? — послышался из прихожей приглушённый, нетерпеливый голос отца.

— Почти, пап! — громко отозвалась блондинистая девушка, последний раз проводя угольным карандашом вдоль века. — Можешь подождать в машине, я выйду через минуту!

Поставив точку в макияже, она отступила на шаг, критически изучая своё отражение. Сегодня всё должно быть безупречно. Каждая деталь — её короткие, уложенные с безупречной волной волосы, алые губы, резко контрастирующие с фарфоровой бледностью кожи, и, главное, та самая чёрная бархатная лента, вплетённая в причёску. Дрожащими пальцами Шарлотта проверила заколки, удерживающие конструкцию. Лента сидела прочно, как венец, который нельзя сбросить. Готово.

Глубокий вдох не принёс успокоения. Мысль о посвящении, о погружении в «семейный бизнес», сжимала горло холодным комом. Она выпрямила плечи, пытаясь отогнать тревогу. Не сейчас. Не сегодня.

Схватив с кровати маленький бисерный клатч, она быстрым шагом сбежала вниз, её каблуки отчётливо стучали по деревянным ступеням. Бросив взгляд на массивные напольные часы в холле, она на лету накинула лёгкое чёрное пальто и выскользнула из дома.

У подножья лужайки, словно угроза из ночного кошмара, стоял длинный, лакированный до зеркального блеска Cadillac DeVille. Из-за руля вышел Раззл, один из подручных отца, и с деревянной вежливостью распахнул пассажирскую дверь. Устроившись в просторном салоне, Шарлотта оказалась лицом к лицу с отцом. Его проницательный взгляд быстрым, сканирующим движением оценил её внешний вид, и на его обычно суровом лице расцвела редкая, тёплая улыбка.

— Выглядишь сногсшибательно, милая, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость.

— Ты тоже постарался, — с лёгкой улыбкой парировала она, отмечая его безупречный смокинг.

— И всё же полагаю, сегодня ты затмишь всех, яблочко. Всё-таки это твой дебют!

Как ни старалась Шарлотта ответить сияющей улыбкой, её губы непроизвольно дрогнули, выдав лёгкую, но заметную судорогу сомнения. Эта мгновенная тень не ускользнула от зоркого глаза отца.

— Всё ещё не уверена? — спросил он тише, его брови чуть сдвинулись.

Девушка глубоко вздохнула, её взгляд устремился в тёмное окно, где отражалось её собственное, внезапно испуганное лицо.

— Не знаю, пап. Я понимаю, как это для тебя важно, но… я всё же не думаю, что это моё призвание.

Отец мягко, но властно положил свою тяжёлую ладонь на её плечо, и это прикосновение ощущалось как гиря.

— Милая, ты — Магне. Здесь не может быть иных мнений, это твоя судьба! К тому же, я и так откладывал этот момент как мог. Но, дорогая, тебе уже двадцать четыре. Рано или поздно тебе…

— Придётся занять твоё место, — тихо, почти шёпотом, перебила его Шарлотта, снова ощущая во рту горький привкус неизбежности. — Знаю, пап.

— Я знаю, что ты не в восторге от перспективы управлять всем этим, — продолжил он, и в его голосе впервые зазвучали ноты не столько упрёка, сколько усталого понимания.

— Называй вещи своими именами, пап! Управлять целой группировкой! — фыркнула Шарлотта, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Да ещё и какой! Это ведь не благотворительный комитет, а целая компания головорезов всех мастей.

— И всё же ты более чем способна заправлять этим, — невозмутимо парировал отец. Его спокойствие действовало на неё сильнее любого крика. — Я прекрасно осведомлён о твоих… лидерских качествах. И, к слову, не все они головорезы. «Мафия» — уж слишком громкое и вульгарное слово для нашего избранного круга.

Девушка лишь сдавленно вздохнула и снова уставилась в тёмное стекло, за которым проплывали огни города. Она прекрасно знала, кем был её отец.

Люцифер Магне. Для постороннего глаза — всего лишь эксцентричный и весьма успешный владелец хлопковой фабрики в Луизиане. Ничто в его облике — ни низкий рост, ни светлые волосы, ни бледное, почти добродушное лицо — не выдавало в нём главаря подпольной империи. Его безупречные белые костюмы и внушительный цилиндр скорее наводили на мысль о респектабельном бизнесмене, возможно, чудаковатом, но безобидном.