Пролог (1/2)

Oomph! - Der Strom

— Он мне не друг, — шипит Дилан.

Ода тут же закатывает глаза, продолжая большим пальцем оглаживать ей тыльную сторону ладони.

— Не пизди, — едва слышно произносит он. — Мне не пизди.

Прямой приказ — безусловное подчинение. Это всегда работало только так.

<s>Давай же, ты же хорошая девочка, Дилан, давай, сделай это ради меня, давай, не сопротивляйся, ты знаешь, это бесполезно, не выдумай, приклад вовсе не тяжёлый, давай Дилан, смотри, это просто, это очень просто</s>

— Я умираю, Ди, давай обойдёмся без этой херни. У меня просто нет на это сил.

<s>Ошибёшься ещё раз, тебя даже с асфальта не соскребут, ты поняла меня? Ты — самое ублюдочное вложение моих сил и средств, самое бесполезное, уродство страшнее тебя даже представить страшно, выродок, чёртов выродок, как же я ненавижу таких как ты. Твари, не заслуживающие того, чтобы жить</s>

— Чего ты хочешь, Ода? Я не буду с ним нянчиться. Дазай — взрослый мальчик, он прекрасно справится самостоятельно.

— Ты ведь знаешь, что нет.

Дилан устало прикрывает глаза.

<s>Самая прекрасная, самая лучшая, я никому тебя не отдам, моямоямоя, только моя, никогда никому, никто больше не посмеет к тебе прикоснуться, никто не имеет права на тебя смотреть, только я, всегда только я, с самого начала я</s>

— Ди, пожалуйста, — еле слышно шепчет Ода и сильнее сжимает её ладонь.

Это ужасно. Хватка — слабая, ненормально слабая для взрослого человека, тем более, для мужчины. Дилан сдерживает наворачивающиеся на глаза слёзы.

Она не может ослушаться. Не его. Не того человека, который…

— Ди?

<s>Моямоямоямоямоялучшаяидеальнаясамаяпрекраснаямоямоямоятолькомоя</s>

— Не заставляй меня.

— Я не заставляю, я прошу.

<s>УродецуродецотвратительнотыпростоотвратительнаМЕРЗОСТЬнедостойнаятогочтобыжить</s>

Приказ — подчинение.

Дилан вскидывает голову. Глаза у Оды — тёмно-фиолетовые, с красным отливом, дьявольские, бесчеловечные.

Злаязлаязлая шутка, нетнетнетнет, это не так.

— Ладно, — цедит Дилан.

Она не смеет убрать руку. Она не может отвести взгляд от радужки лазурного цвета. Она смотрит в эти глазницы, запавшие, кажется, куда-то в череп и напоминает себе о том, что…

— Ди.

<s>Моямоямоямоямоя</s>

Сердце колотится где-то в глотке. Она всё ещё не может отвести глаза.

— Я люблю тебя.

Дилан рычит и срывается с места, вырывая руку из чужих ослабевших пальцев.

<s>Я люблю тебя, паршивая дрянь, так что радуйся, что это был всего лишь третий этаж</s>

***

— Ты никогда не спрашивал, но помнишь то дело, связанное с Тоа-кай? Ты удивлялся, как у меня получилось выйти сухой из воды.

Аппараты противно пищат, собственный свистящий шёпот кажется ей максимально неуместным здесь, хотя, пожалуй, именно тут ей и место.

Молчание режет препарированную душу не хуже ножа.

— Люди часто даже не задумываются, как много сил сжирает пиздёж и бесконечное ношение маски на лице. Сила в том, чтобы оставаться собой и быть верным себе. Дазай вот бесконечно верен себе.

Дилан проводит ладонью по собственной шее, ощупывая подушечками пальцев затянувшийся шрам.

— Он помешался, Ода, я понятия не имею, как ему помочь.

Бессилие давит, душит, бесит.

<s>Слабая</s>

— Я не знаю, что делать, у меня дурное предчувствие. Отвратительное.

Тишина. Ответом служит тишина уже год.

Дилан убирает руки от своей шеи и каркающе смеётся:

— Без тебя всё это не имеет смысла, ты знаешь? Мы с Дазаем кончимся сразу, как только… Как только…

Она бы заплакала, если бы могла. Глаза жжёт, но кажется, что слёз не осталось. Лишь больной, надсадный хохот.

<s>Ни на что не способная</s>

Что делать, если с рождения в зеркале ты видишь множество лиц? Что делать, если ты уже и не помнишь своего настоящего имени и не знаешь, какое же из этих лиц принадлежит именно тебе?

Как достать мертвеца с того света, если, по сути, ты и сам ходячий мертвец уже непозволительно долгое время, а единственная твоя проблема заключается в том, что ты до сих пор жив?

К кому идти за помощью, если ты — бешеная неуправляемая тварь, связанная обязательствами, которые не получится нарушить? Если это были буквально последние слова перед тем, как человек ухнул в небытие?

Последние слова самого родного и близкого человека.

Единственного, кто имеет значение. Единственного, кто вдыхал в тебя силы жить, даже когда был далеко? Кто верил во что-то большое и лучшее, скрытое где-то глубоко в тебе, но всё же верил?

Как

Дальше

Быть?

Звон аппарата становится протяжным, непрерывным, как в дурацких фильмах или сериалах.

Это режет по оголённым нервам, как бритва разрезает послушную кожу, выпуская наружу красное и горячее.

Каркающие звуки сменяются хриплым сипением, глаза безобразно печёт и хочется, хочется ещё раз…

Я люблю тебя.

… вспороть горло. Захлебнуться в собственной крови, перебить столько проклятых зеркал, сколько сможет, пустить пулю в висок, задохнуться, сдохнуть, просто сдохнуть, лететь с тринадцатого этажа, предвкушая момент, когда её кровавой кашей раскатает по асфальту, и никто и никогда не сможет больше собрать под противной звон ублюдских сирен и никогда никогда больше никого не подводить никогда не нести никаких обязательств и просто забыть о том что представляет её блядская жизнь которая не имеет смысла без Оды всё не имеет смысла она никогда не простит себя если…

— Я тоже тебя люблю, — шепчет Дилан.

Она целует Оду в холодный лоб и выходит из палаты.

Дилан никогда себя не простит, если бросит Дазая сейчас.

Она, блядь, обещала.

<s>Пиздлявая мразь</s>

***