Часть 2 (1/2)

Чёрное петербургское утро ворвалось в окно привычным для ноября отсутствием солнца с сопутствующей кромешной теменью и желания жить. Я медленно, с немалым усилием разомкнул веки, и в заспанные глаза с размаху ударил яркий свет огромной люстры над кроватью. Я непонимающе вперился взглядом в потолок. Чёрт, неужели я вчера так умотался, что уснул, не выключив свет? Нет уж, это вряд ли. С моей маниакальной педантичностью и страстью к порядку, я скорее умер бы, чем позволил себе такой неосмотрительный шаг. Да и потолок с лепниной, на который я смотрел прямо сейчас, мало походил на тот, что был в моей двушке.

Осколки вчерашнего дня и сегодняшней ночи впивались в память, но всё ещё не складывались в полноценную картинку. Я глухо застонал и повернулся на бок, пытаясь всем своим существом закопаться в необыкновенно мягкое одеяло и непривычно жесткую подушку. Ноздрей коснулся въевшийся в ткань запах стерильной отельной чистоты и чего-то ещё — едва уловимого, но оттого ещё более сводящего с ума чужого древесного парфюма.

И в этот момент мир вокруг начал наконец являть мутную картину прошлого.

Я рывком приподнялся на локтях. Место на большой двуспальной кровати рядом со мной было пусто, однако смятые простыни явственно говорили о том, что эту ночь я провёл не один. Плеск воды, доносившийся из-за закрытой двери ванной, подтвердил мои догадки. «С-с-сука…», — невольно выдохнул я. Боже, как же мне хотелось, чтобы всё произошедшее этой ночью оказалось дурным сном!

Моя одежда — безупречный серый костюм, рубашка и галстук — была небрежно скомкана на стуле у кофейного столика. Я окинул номер беглым взглядом: ах, разумеется, его-то вещи аккуратно висели на плечиках на дверце шкафа. Вот ведь!..

Плеск воды в ванной стих, и я инстинктивно рухнул обратно, сделав вид, что ещё не просыпался. Внезапно разозлился на себя: какой глупый, детский порыв! На что ты рассчитываешь, дорогой? На то, что он умилится этой пасторальной картине, чмокнет в лобик и подоткнёт одеялко?

Тихо щёлкнула дверь.

— Доброе утро, Феликс.

Да едрить его в корень. И как он догадался?..

Голос Кирилла, неприятно-бодрый для столь раннего утра, звучал почти издевательски. Я нехотя выплюнул в ответ какую-то комбинацию согласных.

— Как спалось?

Честно говоря, спалось отвратительно. Всю ночь я провёл в странном, тревожном полузабытье, прислушиваясь к его ровному дыханию и ощущая невыносимый жар его тела рядом. Каждый раз, когда я проваливался в сон, сознание подкидывало мне обрывки не то воспоминаний, не то сонных фантазий: его руки на моём теле, его властный шёпот и унизительное, липкое возбуждение, смешанное с кипящей ненавистью. Его, к слову, моё присутствие не смущало вовсе — всю ночь он спокойно спал, изредка негромко посапывая, что я до определённого момента находил даже милым.

— Нормально, — буркнул я вместо всей той нецензурщины, что шла на язык. Кирилл усмехнулся.

— Нет ли настроения угоститься кофе?

— Обойдусь.

— Как пожелаешь…

Я рискнул наконец приоткрыть один глаз и тут же об этом пожалел. Он стоял передо мной, восхитительно красивый, как греческий бог, с повязанным на поясе белоснежным полотенцем, и вытирал волосы другим, поменьше. Несколько капель воды сбежало по его мощному торсу вниз, к самой кромке махровой ткани. Я закусил губу. Вчерашнее нереализованное возбуждение всё ещё пылало где-то между пахом и солнечным сплетением, и тело, это проклятое, абсолютно неподконтрольное мне тело, реагировало на этого недоступного мужчину против моей воли.

— В любом случае, — продолжал он, поймав мой затуманенный взгляд и, кажется, откровенно наслаждаясь им, — я рекомендовал бы тебе поторопиться. Сегодня у меня по плану экскурсия по твоей вотчине, и крайне не хотелось бы начинать её с объявления санкций за опоздание.

Я сел на кровати, окончательно проснувшись. Холодный гостиничный воздух ледяными пальцами неприятно коснулся обнажённой кожи.

— В каком смысле «экскурсия»?

— В самом прямом. Вчера ваш очаровательный шеф прожужжал мне все уши о твоих феноменальных успехах на поприще организации складского хозяйства. Не увидеть всё это вживую было бы с моей стороны преступлением против твоей личности.

В голосе его сквозила неприкрытая ирония. Я хотел было высказаться на тему того, что преступлений против моей личности он насовершал уже на пять пожизненных и два расстрела, но вовремя решил, что не стоит в очередной раз расписываться перед ним в собственной беспомощности.

— Нечего там смотреть, — вместо этого проворчал я, выдвигаясь в сторону ванной. — Склады как склады. Уж не знаю, что наговорил тебе Поляков…

— Это уже мне решать, мой милый Феликс, — мягко, почти интимно перебил он, обнажая в голосе привычные бархатные нотки. — В этой связи прошу обеспечить мне беспрепятственный доступ к объектам и в кратчайшие сроки подготовить всю необходимую документацию.

Я закатил глаза. Посмотрел бы на себя со стороны, бармалей. Происходящее выглядело донельзя сюрреалистично: высокопоставленный московский руководитель бросался канцеляризмами и раздавал поручения, стоя передо мной почти обнажённым в отеле, где проводил со мной уже вторую ночь. Для полноты абсурда оставалось только, чтобы полотенце вдруг соскользнуло с его бёдер, и, честно говоря, в глубине души я на это и рассчитывал, но чёртов узел оказался крепче, чем казалось на первый взгляд. Неудовлетворённый дважды за последние двенадцать часов, я вздохнул и двинулся в душ.

Некоторое время спустя лифт уже нёс нас вниз. В хорошо знакомом мне тёмном зеркале я исподтишка разглядывал, как его аристократичные руки скользят по груди, поправляя галстук, и одёргивают рукава пальто. Стоило признать: сукин сын был дьявольски красив, но, к собственному стыду, я уже не понимал, даю ли я эту оценку объективно.

На улице нас уже ждал чёрный «Мерседес». Швейцар, почтительно кивнув Кириллу, распахнул перед ним заднюю дверь, и тот, несмотря на весьма нескромные габариты, ловко впорхнул внутрь. Я двинулся следом, но наткнулся на выставленную им жёсткую ладонь.

— Куда это ты собрался? — хрипотца его голоса усилила насмешливый тон.

— На работу, — недоумённо вскинул одну бровь я. — Или планы изменились?

Он медленно, с фальшивым сочувствием, покачал головой и окинул меня таким взглядом, — сверху вниз, оценивающе и чуть снисходительно — который заставил меня почувствовать себя прыщавым школьником, пойманным завучем с сигаретой за углом школы.

— Давай подумаем вместе, насколько это хорошая идея, Феликс. Как ты считаешь, что скажут твои подчинённые и, что ещё важнее, твой непосредственный руководитель, если ты приедешь на работу в одной машине с московским боссом?

Я замер, не найдясь с ответом. Он был прав. Как не хотелось мне это признавать, абсолютно, унизительно, убийственно прав. Я закусил губу: ненавижу, когда он ставит меня в неловкое положение.

— Вот именно, — наблюдая мою реакцию, он вдруг тепло, почти по-отечески, улыбнулся. — Так что до встречи и, умоляю тебя, не опаздывай.

Дверь «Мерседеса» с мягким, дорогим щелчком захлопнулась, и я остался один во тьме ноябрьского утра, наблюдая, как чёрный седан уносит моего мучителя прочь. «Мразота пыльная», — прорычал я сквозь зубы. Что ж, я добился своего по крайней мере в одном: я заставил его умолять.

***

Я опоздал.

Всего на десять минут, но для меня, человека, чья пунктуальность была предметом гордости и поводом восхищения для отдела кадров, это приравнивалось почти к несмываемому позору. Я влетел в свой кабинет, отчаянно ругаясь, на ходу сбрасывая мокрое от ледяной крупы пальто. Метнул быстрый взгляд в зеркало, походя приглаживая волосы: там отразился помятый, со странным блеском в глазах, но всё ещё весьма привлекательный мужчина.

Не успел я рухнуть в кресло, как заорал стационарный телефон. Ах, ну разумеется, Поляков. Человек, занимавший почётное второе место в моём личном топе людей, с которыми я не хотел сегодня общаться.

— Где тебя носит?! — не то прошипел, не то прорыдал вместо приветствия шеф. — Какого хрена до тебя не дозвониться?!

— Доброе утро. У меня планёрка с начальниками отделов, — как ни в чём не бывало отрапортовал я. — Что-то случилось?

— Соловьёв! Москвич этот! Он в одиннадцать хочет провести инспекцию по складам! Холодный, пятый и двадцать второй! Настойчиво просит твоего личного присутствия!

Внутри что-то щёлкнуло. Инспекция, значит. Ну и сука же ты, Кирюша-Сергей — первоначально речь шла совсем о другом. Спина мгновенно выпрямилась, туман в голове начал рассеиваться. Склады ему подавай. Мои склады. Моё персональное королевство, моё детище, работающие, как самый точный швейцарский хронометр, выстраданное потом и кровью, то, чему я был беззаветно предан, и от чего спасался ночами в постелях незнакомых мужчин.

— Я в курсе.

— Как? Откуда? Он мне минуту назад…

— Свои источники, — уклончиво ответил я, не желая развивать тему. Сдаётся мне, такого рода промышленный шпионаж Поляковым одобрен не будет. — Не переживайте, мы готовы. Пускай проверяет.

Впервые за последние сутки я почувствовал, как по венам разливается не липкое унизительное возбуждение, а кристально чистая, ледяная уверенность в себе. Что ж, Сергей Викторович, добро пожаловать в мой мир. Посмотрим, как тебе понравится играть на моём поле.

Ровно в одиннадцать я встретил делегацию у входа на территорию складского комплекса. Я был во всеоружии: пачка журналов по технике безопасности в руках, молнии в глазах, полное отсутствие эмоций на лице — мамина радость, папина гордость, поляковская надежда на квартальную премию.

Он стоял чуть позади Полякова, высокий, собранный, в расстёгнутом пальто поверх строгого костюма. Наши взгляды встретились. В его глазах уже не было утренней насмешки — только спокойное, изучающее любопытство. Он слегка кивнул. Я ответил тем же.

— Прошу, коллеги.

То, что последовало дальше, было не инспекцией и не экскурсией, а самым настоящим театром одного актёра, если не сказать бенефисом. Я вёл их сквозь гулкие, холодные ангары, мимо бесконечных стеллажей, уходящих в полумрак под потолком. Мой голос, лишённый всякой дрожи, громко звенел под сводами, отражаясь от металлических конструкций. Я сыпал показателями, аббревиатурами, терминами: система маркировки? — пожалуйста; модель погрузчика? — вот техническая документация. Я выступал персонально для него и делал это филигранно.

Я чувствовал его взгляд на себе. В отличии от суетившегося, то и дело вставляющего ненужные ремарки Полякова он не перебивал, не задавал уточняющих вопросов — просто смотрел и внимательно слушал. В какой-то момент, когда я объяснял принцип работы автоматизированной системы учёта остатков, я поймал его взгляд и с удивлением обнаружил в нём то, чего жаждал, сам того не осознавая. Это было не просто любопытство — о нет! — это было уважение. Он привык видеть меня сломленным, покорным, стоящим на коленях. А сейчас… Сейчас он видел перед собой равного. Впрочем, не совсем так. Здесь я был сильнее.

И я заслуженно упивался этим.

— Отличная работа, Николай Александрович, — резюмировал он, когда мы, изрядно продрогнув после прогулки по уличному складу, вернулись в мой кабинет. Я, изображая радушного хозяина, суетился у кофемашины. — Сразу видно человека, который держит своё хозяйство железной рукой.