Часть 10. Стирая границы (2/2)

Их разделял лишь длинный кухонный стол, превратившийся внезапно в баррикаду между двумя мирами. Кассандра, казалось, даже слышать ничего не желала.

– В таком случае, – язвительно протянула она, – просвети меня об идеальных условиях содержания особо опасных преступников! Видимо, моего многолетнего опыта недостаточно для понимания твоих методов!

Кейтлин сделала еще один решительный шаг вперед, уперевшись о столешницу обеими руками. Ее взгляд стал твердым и непоколебимым.

– Что ж, тогда для тебя станет открытием, – произнесла она четко, отчеканивая каждое слово, – что если обращаться с человеком как с человеком, а не с диким зверем, он чудесным образом начинает идти на контакт. И мне искренне жаль, что эта простая истина осталась для тебя недоступной за все годы накопления твоего «бесценного опыта».

Кассандра нервно, беззвучно усмехнулась, копируя позу Кейтлин и нависая над столом.

– Потрясающе! Я невероятно горда, что моя дочь такой образцовый профессионал своего дела. Вот только почему-то на моем столе до сих пор нет ни одного отчета о ваших плодотворных беседах. Не поделишься, насколько удалось ее разговорить?

Кейтлин слегка нахмурилась, ее голос стал холодным и отстраненным.

– Ты прекрасно знаешь, что наши встречи конфиденциальны. И я не собираюсь сейчас сплетничать об их содержание посреди кухни.

– Безусловно! – голос Кассандры вновь взметнулся вверх, и она саркастично развела руками. – Куда уж нам до простых семейных бесед, когда действия моей дочери выходят за все рамки закона и профессиональной этики! – она внезапно замолчала, будто осознав, что зашла слишком далеко. – Однажды мы уже пошли у тебя на поводу, Кейтлин. И все прекрасно помнят, чем это закончилось.

Кейтлин словно окатило ледяной водой с ног до головы. Она сжала челюсти, пристально всматриваясь в глаза матери.

– Я просила тебя перестать ворошить это дело при каждом удобном случае, – тихо произнесла она. – Прекрати уже тыкать меня в него, как провинившегося щенка.

Кассандра не отводила взгляда, и напряжение между ними достигло такой интенсивности, что казалось, вот-вот вспыхнет искра. Она слегка взвесила свои слова, прежде чем ответить.

– И я услышала тебя тогда, сказав, что не собираюсь упрекать в прошлых ошибках. Но и не позволю наделать новых. Ты должна понимать, что ввязалась в историю, которая не сулит ничего, кроме краха. Ни тебе, ни нашей семье, – сделав небольшую паузу, Кассандра медленно скрестила руки на груди. – Я пыталась верить в твою сознательность, но вижу, что чем больше свободы ты получаешь, тем стремительнее забываешь о тормозах.

Кейтлин наконец разорвала зрительный контакт, с легким раздражением мотнув головой.

– Чем же эта «история» так принципиально отличается от других? – с горькой иронией выпалила она. – Тем, что моя подзащитная из Зауна? Та самая, без гроша за душой, для которых вы привыкли проводить формальные слушания, после которых они чудесным образом поголовно оказывались виновными и отправлялись на исправительные работы без права апелляции? В этом вся суть твоего негодования, да? Ведь будь на ее месте какой-нибудь уважаемый пилтоверец, вопросов у тебя было бы куда меньше!

Кассандра отпрянула от стола и начала медленно обходить его, не сводя с дочери пронзительного взгляда.

– За всю свою жизнь, уж поверь, я научилась за версту чувствовать, когда человек обречен. Когда его уже не спасти, когда даже руку, протянутую для помощи, он готов отгрызть по локоть, – оказавшись в нескольких шагах от Кейтлин, она показательно ткнула пальцем в сторону окна. – И она… с удовольствием воспользуется всеми благами, которые ты незаконно ей предоставила. А выйдя на свободу, будет направо и налево трепать истории о том, как роскошно жилось ей в тюрьме, и с упоением рассказывать о своей «особой связи» с семьей Кирамман.

Эмоции Кейтлин внезапно вылились в короткий нервный смех. Она развернулась к матери, и ее жесты стали резкими, почти отчаянными.

– Так вот что происходит! Суть оказывается вовсе не в сложности дела, а в том, что ее имя не должно оказаться рядом с нашей «великой» фамилией в заголовках желтых газет. Ведь единственное, что тебя по-настоящему заботит - как бы не оставить пятно на безупречной репутации почтеннейшего судьи Пилтовера. Не так ли, мама?

Кассандра попыталась возразить, но Кейтлин опередила ее, сделав решительный шаг вперед.

– Я продолжу делать все, что сочту нужным, – заявила она тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что от ее слов стало физически холодно. – И будь уверена - ты начнешь видеть перед собой нашу фотографию из зала суда даже с закрытыми глазами. Ее имя будет печататься рядом с моим не только в утренних колонках, оно будет звучать из уст в уста так часто, что тебе придется затыкать уши, если ты так и не сумеешь проглотить свою гордость.

Не дожидаясь ответа матери и не желая продолжать этот изнурительный диалог, Кейтлин решительно покинула кухню. За спиной остались приглушенные возражения Кассандры, звучавшие как отголоски другого мира, где безупречность фасада значила больше человечности, где репутация оправдывала любые жертвы.

Каждый шаг по коридору отдавался в ее сознании тяжелым эхом, будто она проходила сквозь слои семейных иллюзий и запретов. Но на самом деле этот разговор лишь обнажил давнюю истину: ее семья готова была разорвать друг друга на части, лишь бы сохранить призрачный контроль над реальностью. Они боялись потерять не статус - они боялись увидеть, что за безупречным фасадом скрывается пустота, где нет ничего, кроме страха перед чужим мнением. Но парадокс заключался в том, что контроль был давно утрачен, и Кейтлин ощущала это с особой остротой именно сейчас, стоя в полумраке коридора, постепенно осознавая, что единственный человек, с которым бы она по-настоящему хотела сейчас поговорить находится за решеткой.

И все же, Кассандра оказалась права в одном - у Кейтлин действительно не было тормозов. В работе это становилось ее главным оружием, даже если приходилось переступать черту закона. Но когда дело касалось чего-то сокровенного, личного, запретного… Глубоко в душе она мечтала о той самой кнопке, что могла бы остановить все это, пока снова не стало слишком поздно. Пока она сама не оказалась в плену у собственных принципов, где самый проницательный взгляд, способный разглядеть эту ловушку, принадлежал не судье с безупречной репутацией, а девушке из Зауна, научившейся видеть истину сквозь стену молчания. И это пугало куда больше, чем любые последствия ее противозаконных действий, потому что заставляло признать: иногда единственная, кто понимает тебя, это та, кого ты должна была бы бояться.