Часть 1. Не в то время, не в том месте (2/2)

– Сюда поворачивайся!

Послушно развернувшись, Вай оказалась лицом к лицу с миротворцем, чья внешность могла бы составить конкуренцию самому уродливому заунскому псу, который иногда наведывался к ней во двор, чтобы потом снова исчезнуть в темных узких переулках. Лицо стража порядка представляло собой картину физического и морального истощения: обвисшие щеки покрывала редкая щетина, над верхней губой красовалось нечто среднее между родинкой и бородавкой, а капли пота собирались на переносице. Его глаза, налитые кровью от хронического недосыпа, смотрели на Вай с таким отвращением, будто перед ним стоял не человек, а кусок гниющего мяса. Казалось, он вот-вот плюнет ей под ноги, но вместо этого лишь грубо обшарпал ее одежду, проверяя карманы, а затем зашел сзади и снял наручники.

– Шнурки развязывай!

Вай нахмурилась, с недоумением глядя на него.

– Боитесь, что вздернусь от такого вида, не дожив до суда?

Миротворец явно не оценил иронии.

– Да мне-то по барабану, хоть башку себе об стену разбей, – с еще более холодным взглядом процедил он. – Правила такие.

Тихо хмыкнув, Вай присела на корточки и принялась развязывать шнурки под аккомпанемент громких вздохов и цоканья языка нетерпеливого стража. Когда после очередного раздраженного вскрика она наконец протянула ему грязный комок шнурков, в ответ последовал лишь грубый рывок за плечо и толчок в темноту камеры.

Вай встретил лишь приглушенный свет мигающей лампы под потолком, заключенной в металлическую решетку. Подняв голову, она одним взглядом охватила всю «красоту» помещения - четыре сырые каменные стены, испещренные подтеками, плесенью и бесчисленными царапинами, оставленными прежними обитателями. Справа кто-то скрупулезно отсчитывал дни до освобождения, выцарапывая зарубки, слева чья-то душа изливалась в неумелых стихах, а чуть ниже безвестный художник пытался изобразить собственный портрет, но бросил на полпути, не закончив и половины лица.

Горькая усмешка скользнула по губам Вай, когда ее взгляд упал на кровать - ржавую металлическую конструкцию, которая, казалось, стояла здесь со времен основания изолятора. На ней лежал аккуратно свернутый, но не менее грязный, чем все вокруг, матрас. Выбора не было. Одним резким движением Вай развернула его, подняв облако пыли, которое медленно осело в лучах тусклого света. Койка зловеще скрипнула, когда Вай упала на нее, втягивая голову в плечи, будто пытаясь спрятаться в собственной тени.

Сквозь сырые стены просачивались звуки чужого существования. Слева доносился шорох газетной бумаги и приглушенное кряхтение. Кто-то методично складывал из страниц самой уважаемой пилтоверской газеты самокрутки, время от времени плюясь на край для склейки. Справа слышался монотонный стук кружки по решетке: три удара, пауза, снова три удара. Чей-то терпеливый сигнал, на который через минуту ответили из дальнего конца коридора таким же ритмом. Язык, который Вай еще не понимала. Сверху, через вентиляционную решетку, лился женский спор.

Вай закрыла глаза, надеясь наконец погрузиться в сон, но в этот момент чьи-то тяжелые шаги раздались прямо перед камерой, и дверь с лязгом распахнулась. В проеме, подсвеченная сзади коридорными лампами, стояла уже знакомая тучная фигура.

– Подъем, мать твою! На курорт приехала? – его голос звучал фальшиво-весело.

Вай приподнялась на локтях, щурясь от света.

– Так ночь же...

Миротворец неприятно усмехнулся, обнажив желтые зубы.

– С этого момента для тебя вообще не существует понятия «ночь», – бросил он, крутя в руках связку ключей, – потому что тебе предстоит столько допросов, что ты станешь молить о разрешении лишний раз моргнуть.

Вай молча поднялась, автоматически заведя руки за спину.

– А что насчет адвоката? – спросила она, обернувшись через плечо, прежде чем тот защелкнул наручники.

Ответом стал грубый хриплый хохот, от которого по спине побежали мурашки. Холодный металл снова сомкнулся вокруг запястий, а горячее, пропахшее перегаром дыхание обожгло ухо.

– Да кому ты тут сдалась без денег?

Едва заметно стиснув зубы, Вай решила не развивать полемику о социальном неравенстве, хотя пальцы сами собой сжались в кулаки, а по всему телу уже поднималось горячее желание врезать бульдогу так, чтобы его потом отскребали от стен. Но она не знала, что последует за ее действиями, а в этом проклятом месте любая ее реакция могла обернуться против нее с утроенной силой. Поэтому она прикусила язык, сохранив и пыл, и словарный запас для момента, когда поймет, что хуже уже не станет.

Хотя… что, в сущности, могло быть хуже? Эти тусклые коридоры, пропитанные потом, кровью и отчаянием, по которым ее толкали, будто мешок с мусором? Или осознание, что эти стены - ее новый дом, и, возможно, навсегда?

А может, то, что впереди ее ждали долгие часы в душном кабинете, где чей-то надменный голос будет бесконечно вытягивать из нее признания? Но самое страшное было даже не это. Страшнее было то, что правда, которую она так отчаянно пыталась сформулировать в голове, пока ее вели по коридору, не могла быть высказана. Не сейчас, не здесь и не перед этими людьми. Даже если за молчание придется заплатить дороже.