10. Побочные эффекты (1/2)

Эти сутки неизбежно растворились. Ускользали самые тихие и лёгкие часы. Почти бесшумно — так, что невозможно различить, где была грань между утром, полуднем и ночью. Только крохотная щель тяжёлых портьер намекала о времени узкой полоской света. Она скользила по ковру, постели, их телам и пряталась в полумраке.

Номер провалился в темноту… и всё замерло. Ничего не менялось. Там оставались только двое.

Тела путались в сбившихся простынях и друг в друге от нескончаемых ленивых касаний. Тепло, не остывающее ни на минуту, глубокое дыхание, отдающее в шею, в ключицу, в волосы; всё смешивалось в совершенно новое измерение — без слов, стыда, силы и слабости, контроля.

Когда воздуха не хватало, дыхание сливалось в одно. Они вставали ненадолго лишь затем, чтобы снова упасть на матрас.

Иллуми не думал, что способен провести столько времени с кем-то так близко. Он вообще не думал — впервые столь долго. Сначала он воспринимал происходящее как продолжение эксперимента. Но тело отзывалось на Хисоку так легко, будто кожа знала, к кому тянется. Иногда Иллуми замирал, ощущая жар ладоней, идущих по рёбрам вниз, или вибрацию выдоха под своим ухом. В эти моменты что-то внутри него странно сжималось — уже точно не от страха и тревоги. От непривычного… комфорта и покоя, которые он был не способен себе объяснить.

Он не знал, что может нравиться чьё-то тепло. Такая нелогичная деталь, бесполезная, абсолютно глупая в своей простоте.

Но Хисока всегда оставался горячим, и Иллуми ловил себя на том, что немного стремится к этому ощущению, будто оно расставляет всё по местам.

Ещё Иллуми замечал мимику, слабые очертания которой виднелись сквозь сумрак. Хисока улыбался иначе, когда не пытался никого дразнить или шутить. Мягче. Чуть-чуть, почти незаметно, вопреки его характеру. Всего на секунду — но Иллуми замечал каждый раз.

Слишком банальная вещь, чтобы признавать. И ничтожно мелкая, чтобы казаться опасной.

Комната была как начинка ликёрной конфеты — липкая, пряная, терпкая. Только вместо шоколадной оболочки их скрывали стены. Стойкий запах сладкого парфюма Хисоки впитывался в волосы и подушки, смешивался с потом и заполнял собой всё пространство. Иллуми тонул в этом и оказался так глубоко, что даже не заметил, в какой момент задремал.

Проснулся он только благодаря настойчивой вибрации телефона. За несколько часов до того, как должен был уехать.

В комнату пробивался белый солнечный свет. Хисока спал рядом. Раскинувшись на боку, он безмятежно посапывал. Вес его руки лежал на талии. Иллуми мельком посмотрел на его лицо. Неподвижное и умиротворённое, с едва приоткрытыми губами и падающей от ресниц тенью.

Было ли ему когда-либо так… спокойно? Он пытался вспомнить, но не смог.

Иллуми медленно поднялся и скрылся за дверью ванной. Там посетила короткая мысль.

Киллуа.

Он тоже был здесь — на Небесной Арене. Иллуми уедет. Хисока — останется. Слова в голове сложились сами собой. Захотелось попросить. Без расчёта, без холодной цели, без манипуляций.

Вода капала тяжёлыми каплями с мокрых волос, когда Иллуми вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. Следом — густой пар стирал контуры его фигуры.

Хисока стоял у окна, распахнув занавеси настолько, что солнце озаряло комнату полностью. Он был уже одет. Спина — прямая, плечи — собранные, взгляд задумчиво устремился в небо.

Иллуми, не говоря ни слова, начал одеваться. В воздухе что-то изменилось, ещё недавно приятно обволакивающий, он стал колючим.

— Хисока. — Голос прозвучал тихо. — Киллуа здесь. На Арене…

Он не посмотрел на него, уставившись перед собой на смятую простынь.

— Когда я уеду… присмотри за ним.

Хисока резко дёрнул ткань, и комната снова погрузилась в приглушённый полумрак. Он повернулся. Улыбка на его лице была острее бритвы.

— Как трогательно, Лулу. Но я не нянька для чьего-то щенка.

Иллуми замер, застёгивая штаны. Не понял, чем слова не угодили Хисоке. Он не приказывал, не заставлял. Решился на мизерную просьбу. И наткнулся на стену.

— Ты, кажется, что-то перепутал. — Голос Хисоки стал сладким и ядовитым. Он сделал шаг вперёд. — То, что было… тут, — Хисока кивнул на постель, — разве это повод для таких просьб? Мило и наивно с твоей стороны. Думал, будешь умнее.

Он подошёл ближе, его дыхание, ещё недавно тёплое и ровное у шеи Иллуми, теперь обжигало холодом.

— Это было просто приятное времяпрепровождение. Не больше. Ты ведь сам так считал, не так ли? Продолжение эксперимента, или как там у тебя это называлось? — Он выбросил его же слова, как нож. — Разве это не чистая физиология? Зачем же засорять её такими… сентиментальностями?

Каждое слово било точно в цель, стараясь ранить. Хисока жёстко возвращал их привычную дистанцию.

Иллуми стоял, не в силах пошевелиться. Глядел в это знакомое насмешливое лицо, которое снова стало таким, как и всегда, лишившись всей мягкости, которую не так давно рассмотрел Иллуми. «Измерение» рухнуло, едва продержавшись сутки.

— Забудь… — спокойно выговорил Иллуми.

— О, я-то забуду, Иллу. Но и ты не забывай: я дал тебе то, о чём ты просил, мы славно провели время, но не стоит полагать, что твой зад стоит исключений.

— Я не…

Иллуми не знал, что сказать. Он и не должен был знать. Его плечи расправились. Он посмотрел на Хисоку так, как смотрят на осточертевшую безделушку, которая запуталась под ногами.

— Всё ясно, — произнёс он и посмотрел прямо в золотые глаза. — Много говоришь, Хисока. Особенно когда боишься.

Улыбка дрогнула, но Иллуми уже не впервые это видел — будто бы незаметно ползущую трещину.

Он продолжал, неторопливо одеваясь:

— Ты путаешь простую просьбу с привязанностью. Это забавно. Ты действительно думаешь, что я стал бы доверять тебе… что-то важное?

Ладонь Иллуми взмыла к мокрым волосам, отбросив их назад — вода впитывалась в одежду. И от этого жеста в комнате стало ещё холоднее.

— Не льсти себе.

Хисока застыл. В него словно метнули изящный кинжал. Настолько тонкий, что первое время он не даёт ощутить, как забирает твою жизнь.

— Твой… — он цокнул языком, — зад стоил ровно…

— Ничего, — перебил Иллуми мгновенно. — И мне ничего не стоил ты.

Он поднял ясный взгляд, не выражающий ничего. Просто пустота — та самая, которая всегда была его единственной реальностью. Но её оказалось вполне достаточно, чтобы внезапно стало трудно дышать именно Хисоке.

Иллуми застегнул пряжку ремня, накинул ветровку. Подошёл к двери и остановился на секунду. Не поворачиваясь, добавил:

— И, Хисока… Не путай тело с близостью. Я ведь не ставлю тебе ценник. Ты его себе назначаешь сам. Не промахивайся так.

Щёлк. Замок открылся.

— До скорого.

Иллуми вышел. С мокрыми волосами. И очень прямой спиной.

Какое-то время Хисока ещё стоял посреди комнаты. Минуту назад он ехидно скалил зубы. Сейчас — мышцы лица не слушались, от попытки растянуть губы было тошно.

Что… это за?..

Мысль ударила с опозданием, хлёстко, как пощечина. Он не сразу заметил, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Хисока резко выдохнул с рычанием. Взгляд упал на стакан, который в тот же миг полетел во входную дверь. Осколки бесшумно поглотил ковёр. Провёл рукой по лицу — жёстко и раздражённо. После чего, словно без сил, упал на кровать, откинувшись спиной на матрас так резко, что каркас скрипнул.

Твою мать!

Бессвязная брань вырывалась сама.

Он закрыл глаза. Но это оказалось ошибкой. Потому что стоило их закрыть — всплывала отвратительная сцена: Иллуми, его тихий голос, просьба, ясный взгляд… странный спокойный жест силы, когда он развернулся и ушёл…

А затем — его это напыщенное, наглое:

«Не льсти себе».

Хисока фыркнул и мощным рывком сел, потирая затылок.

— Сука…

Снова откинулся назад и повернулся на бок. Глаза впились в подушку напротив. Потому что там, на ткани… возлежали два тонких чёрных волоса. Неоспоримо принадлежавших Иллуми.

Всё же тело не хотело так легко отпускать то, что мозг отчаянно старался стереть. Горячий порыв взметнулся в груди.

Он резко схватил подушку и сжал до белизны в пальцах. И сразу же — отшвырнул. Ожидаемо: облегчения не наступило.

Злость. Но не та, пьянящая, предвещающая веселье, к которой он привык. А рваная, пустая и абсолютно незнакомая.

Он вроде выиграл: вернул дистанцию, обозначил несерьёзность своих намерений, — но проиграл. Потому сейчас ему не было ясно, зачем был этот спектакль. Словно многолетний инстинкт взял верх — он машинально отдалился.

Он оттолкнул Иллуми — чтобы вернуть контроль. Иллуми оттолкнул его — чтобы вернуть себя.

Всё было справедливо, честно. Но всё равно неправильно. Хотя, что есть правильно, Хисока тоже не знал. И теперь он остался наедине с собой, один на один с запахом, который всё ещё стоял в воздухе, и теплом на мятых простынях, которое неотвратимо стыло. А на кончиках пальцев замерли отголоски касаний по влажной коже, становящейся чуть теплее под его ладонями.

После чего, как падение в прорубь:

«Не думай, что твой зад стоит исключений».

Он ударил кулаком по матрасу. Хисока откинул голову назад. Глаза — закрыты. Брови — сведены. Грудь поднималась слишком часто. И посреди этой давящей атмосферы он наконец признал в себе то, что не хотел признавать: он не хотел, чтобы Иллуми уходил. Не так. И не после этого. Не так горделиво. Не с сырой головой…

Он хотел…

Чего?

Нет, не близости. Не сопливых нежностей. Не этих человеческих глупостей.

Он хотел ещё момента, где был бы рядом. Возможно, даже самим собой. По крайней мере, Хисока не шутил, не играл, не флиртовал, а он… оставался. Желал он этой скучной странной тишины, исходящей от Иллуми, и точно знал, что не должен.

Хисока шумно выдохнул и лёг на спину, уставившись в потолок.

«Много говоришь, когда боишься».

Он зажмурился. Пальцы вцепились в простыни. Впервые за долгое время Хисока физически ощутил на себе пустоту. Пространства вокруг и себя самого. И почувствовал себя в ней совершенно крошечным.