Глава 17. (2/2)
Парни, совсем зелёные, лишь судорожно сглотнули и закивали, словно марионетки. Их глаза были по-оленьи огромны.
— Мои вы милашки, — его голос стал тише, но опаснее. Он медленно, с невероятной нежностью, протянул руки и погрузил пальцы в волосы обоих парней одновременно. Его прикосновение было парадоксальным — одновременно властным и ласковым. — Чего это вы, как девственницы на первом свидании, раскраснелись? Успокойтесь. Мурчите. Я же глажу вас.
Парни переглянулись, в их взглядах читался полный, абсолютный ступор и страх. Они не понимали, что блять, происходит.
— Я СКАЗАЛ! МУРЧИТЕ! — его голос не повысился ни на децибел, но в нём зазвенела сталь, ледяная и не терпящая возражений. Вся атмосфера в зале мгновенно изменилась, будто от включённого кондиционера. — Я вроде бы чётко объяснил? Немедленное исполнение. Или вы, суки, немые?
Парни чуть не обосрались от страха. Их тела затряслись в мелкой дрожи. И они, запинаясь, сдавленно, начали мурлыкать. Сначала тихо, неуверенно, потом громче, подражая кошкам, краснея до кончиков ушей и не смея отвести взгляд от мокрых от коньяка трусиков, которые были в сантиметрах от их лиц.
ХА-ХА-ХА-ХА! Громовой, бархатный, животный смех Директора раскатился по залу, заглушая музыку и мурлыканье. Он откинул голову, и его горло работало, как у хищника. —Вот так-то лучше...Вы ж мои послушные..Мои хорошие котята...
Он ещё мгновение поглаживал их волосы, а затем резко, почти с отвращением, убрал руки, будто стирая с пальцев прилипшую пыль. Он поправил манжеты на своей рубашке, его движение было отточенным и грациозным.
— Ладно, любимушки мои сладкие, — его голос снова стал томным и сладким, как сироп. — Забавно было, но я пойду. Дела ждут. А вы… — его взгляд стал острым, как бритва, — чтобы ровно в десять утра, все были на базе. Без опозданий. Понятно?
Они выдохнули почти хором, чуть ли не по-солдатски выкрикнув: —Да! Будем!
Директор медленно, словно большой хищный кот, поднялся с дивана. Его взгляд упал на одну из танцовщиц — ту, что была в центре, с черными, как смоль, волосами, ниспадающими на спину, и глазами цвета тропической ночи. Он подошёл к ней, не говоря ни слова, и с силой, не скрывая животной страсти, вцепился пальцами в её густые волосы у самого затылка. Она вскрикнула от боли, её тело тут же обмякло в его железной хватке.
— Мы не закончили, львёнок, — прошипел он ей в ухо, и потащил её за собой, как трофей, по направлению к скрытой в стене двери, ведущей в его личные апартаменты.
Дверь захлопнулась. Через некоторое время из-за неё донёсся звук рвущейся ткани, сдавленный стон, а затем — тяжёлые, мерные удары о стену. Представление продолжалось, но уже для избранной публики.
Когда он вышел обратно, через полчаса, его внешний вид был безупречен. Он застёгивал на дорогой пряжке ремень своих идеально сидящих брюк. Его лицо было спокойно и немного устало, как у гурмана после изысканной трапезы. Он не оглядывался на дверь. Вместо этого он достал из кармана пачку купюр, не глядя отсчитал и не поворачиваясь, швырнул их через плечо в полуоткрытую дверь комнаты.
— На новое платье, детка, — бросил он уже в пространство, его голос звучал абсолютно пусто и буднично. — Твоё порвалось.
Поправив манжеты, он вышел из клуба, оставляя за собой вкуснейший парфюм и власть. Его логово ждало. Игры были окончены. Начиналась настоящая работа.
///
Утро. Серое, холодное, безнадёжное. Оно вползло в комнату Виктора не через окно — тот жалкий просвет между громадами панельных домов едва пропускал тусклый, разбавленный свет, — а через щели в рассохшемся подоконнике, через порывы ветра, свистящие в неплотно пригнанных рамах. Виктор проснулся с ощущением, что не спал вовсе, а был избит всю ночь. Веки налились свинцом, во рту стоял мерзкий вкус медной проволоки и вчерашнего отчаяния. Он сонно потер глаза, и мир медленно проступил из мутной пелены: обшарпанные обои с жухлыми цветами, линолеум с протёртыми до бетона дорожками, пыльная люстра с умершими мухами в плафоне.
Он хотел забыться. Вычеркнуть хотя бы на несколько часов тот кошмар, что звался реальностью. Воздух был промозглым, пахло перегаром из открытых окон и пылью с ближайшей стройки.
В ближайшем магазине, с витринами, залепленными рекламой дешёвого пива, он купил доширак и четыре бутылки самого дешёвого, самого горького пива, что нашёл. Кассирша, женщина с уставшим, обветренным лицом, даже не взглянула на него — возраст здесь никогда не спрашивали.
Вернувшись в свою каморку, он с силой дёрнул шнурок на шторке. Она со скрипом отъехала, открыв вид на глухую стену соседнего дома, заляпанную граффити и копотью. Солнце здесь было мифом, легендой из прошлой жизни. Он грустно, тяжело вздохнул, и этот вздох затерялся в тишине комнаты.
Он вскрыл первую бутылку пива, горьковатая жидкость обожгла горло. Потом вторую. Потом принялся за доширак, разминая вилкой резиновую лапшу в мутном бульоне. Еда не приносила никакого вкуса, лишь заполняла пустоту внутри. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы дрожали.
Написал маме: «Мама, мы с Артёмом поругались, меня у него не будет, я пока что один.»
Он ждал ответа, уставившись в экран, но его не было. Минуты растягивались в часы. Он допивал третью бутылку, когда наконец пришёл ответ. Короткий, безэмоциональный: «И где ты будешь то если не с ним?»
Сердце Виктора сжалось. Он представил её, сидящую в их уютной, теперь такой далёкой кухне, может быть, завтракающую теми самыми дорогими орешками в золотой упаковке, что им подарил Артём. Он видел, как она чавкает, как её больше волнует не его состояние, а потенциальная потеря источника «подарочков».
Он тут же ответил, яростно стуча по стеклу, будто хотел проломить его: «Да тут не сильно далеко от дачи комнату снял.» Слёзы злости и обиды подступали к горлу. Он допил пиво и взялся за последнюю бутылку. Продолжил писать: «Я не буду учиться дальше. Пойду работать куда нибудь, домой не хочу приезжать.»
Воображение услужливо нарисовало картину: мать, доев орешки, с сожалением смотрит на почти пустую пачку. «Все так плохо что ли? Емаё.. И подарков теперь не получу. Он что, не мог не ругаться с ним?» — думает она и аккуратно застёгивает пачку, чтобы растянуть «последние вкусные подарки» на потом.
Ответа на последнее сообщение так и не последовало. Виктор тыкался в телефоне, пьяное сознание плыло. Он искал работу. Любую. Лишь бы отвлечься. И под воздействием алкоголя и горькой иронии его вдруг прорвало. Он начал истерично хохотать, один в своей убогой комнатенке, и его смех, дикий и неуправляемый, эхом отражался от голых стен, пугая соседей за тонкой перегородкой.
В пьяном угаре он наткнулся на сайт. Кричащий, с вызывающими фотографиями и намёками. «Элитный эскорт для требовательных господ». Цифры в графе «зарплата» плыли перед глазами, но они были заоблачными. В пять раз больше, чем он получал у барной стойки. Безразличие ко всему на свете, пьяная бравада и жгучее желание сделать себе ещё больнее, наказать себя за что-то, заставили его пальцы вывести сообщение: «Примите послушного мальчика, выполняю все приказы и повинуюсь! Не боюсь дяденек и люблю много денег))))»
Он сам не понимал, что творит. Им двигала обида, ярость, ощущение полной потери себя.
Ответ пришёл почти мгновенно, будто его ждали: «Мы ждём вас с распростёртыми руками. Приходите вечером в любой день к 21:00!»
Текст дышал развратом и опасностью, но Виктор уже почти ничего не соображал. Он лишь тупо пялился на цифры зарплаты, обещающие забвение. Ему было всё равно. Хоть в ад, лишь бы перестать чувствовать.
Тем временем в особняке царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Артёма. Он так и не поднялся с пола в холле, съёжившись калачиком. Охрана подходила к нему каждые полчаса, но он лишь глухо рычал и отворачивался, не позволяя прикоснуться к себе, не позволяя помочь. Он умирал заживо, и его крестом была та самая картина, что пылала у него на сетчатке.
///
Тень Денисыча, длинная и беспокойная, скользила по стенам, по портретам предков Артёма. Он не спал всю ночь, и на лице его лежала печать крайней усталости, но глаза горели холодным, неумолимым огнём. Он прислонил палец к губам, бесконечно прокручивая в голове все детали, все обрывки информации.
Он думал о Викторе. Он думал об Артёме, медленно убивающем себя на полу. И он думал о них, о тех, кто устроил этот цирк.
Он налил себе очередную, бесконечную по счёту кружку чёрного, обжигающего кофе. Глоток горькой жидкости прояснил сознание на секунду. И в этой секунде ясности перед ним возникло лицо. Единственное лицо человека, которого он ненавидел лютой, животной ненавистью. Того, кого видел лишь раз в жизни, но чей образ был выжжен в памяти навсегда.
Директор.
Этот человек не выходил у него из головы. Денисыч чувствовал его присутствие за всем этим кожей, нутром, всеми своими старыми ранами. Он был архитектором этого хаоса.
И воспоминание всплыло перед глазами. Тот день. Тот проклятый день.Застреленные родители Артёма в машине, застывшие у светофора. И другая машина, припаркованная напротив. Тёмные стёкла, которые медленно опустились. И в проёме — лицо. Холодное, прекрасное, бесчеловечное лицо Директора. Их взгляды встретились на долю секунды. И этот человек… этот монстр… просто подмигнул ему. Подмигнул и улыбнулся сладкой, детской улыбкой, высунув кончик языка, будто дразнясь. И затем стекло поползло вверх, машина резко рванула с места и растворилась в потоке машин, оставив Денисыча одного с трупами и с этим ужасом, этим немым вопросом в глазах.
Ни имени. Ни одной зацепки. Только память об этом взгляде, об этой улыбке.
И теперь Денисыч знал. Он вернулся. Игра началась снова. И на кону была уже не только бизнес-империя, но и жизни двух мальчишек, которых он поклялся защищать.
Он сжал кружку. Усталость как рукой сняло. Теперь была только ярость. И холодная, стальная решимость. Он найдёт его. Во что бы то ни стало.
PS: Бригу, как стать танцовщицей Директора?👅👅