Глава 1. Символ свободы (1/2)

Николь любила, сидя на кушетке, смотреть на стену напротив. По белой штукатурке расползались тонкие трещины, похожие на россыпь паутинок. Если долго вглядываться в них, можно было увидеть нечто прекрасное в этом причудливом узоре, целые силуэты, а порой — истории. Иногда она вставала, подходила ближе и вела пальцем по этим трещинам. Закрывала глаза, чётко чувствуя кожей неровность стены. Это доказывало неидеальность этого мира, то, что он пока настоящий, а не плод её воображения.

И это однозначно было лучше, чем смотреть в зарешёченное окно и наблюдать за пациентами, которым за хорошее поведение разрешалось гулять во внутреннем дворе психиатрической клиники под присмотром санитаров. Гораздо лучше, чем пытаться вглядеться в мир за забором с колючей проволокой. Тот мир, частью которого Николь Грин когда-то была.

Дверь в палату открылась, и в камеру вошёл санитар — пожилой тучный мужчина с глазами грустного пса, держащий в руках поднос с едой. Он часто смотрел так на Никки — с жалостью и добротой, отчего её сердце сжималось от грусти. Когда-то на неё смотрели с восхищением и желанием. В то время она носила дорогие изящные платья, украшения из настоящих драгоценных камней, но это осталось в далёком прошлом. Наверняка тётушка Элизабет прикарманила фамильные драгоценности, которые должны были перейти к Николь от её матери. Воспоминания о тётке вызвали в душе прилив злости. Грин тяжело задышала и с силой сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Прошло несколько лет, и эмоции, когда она вспоминала о прошлом, были уже не такими яркими. Никки словно смотрела назад через мутное стекло. Но порой ненависть, ярость и обида обретали прежнюю силу.

Санитар, похоже, по-своему воспринял её реакцию.

— Эй, милая, ты же не кинешься на меня? — осторожно произнёс он. Николь отрицательно покачала головой.

— Хорошо. Тогда я оставлю еду. — Мужчина поставил поднос на стоявший в углу колченогий стул. — Поешь. Тебе это не помешает.

Она кивнула. Тогда санитар повернулся и ушёл. Проследив взглядом за тем, как за ним закрылась дверь, девушка встала, забрала поднос и устроилась с ним на кушетке. В желудке тоскливо заурчало. Что ж, сегодня у неё хотя бы есть аппетит. Совсем недавно она несколько дней практически не вставала и не притрагивалась к еде, лишь изредка пила немного воды, когда жажда становилась настолько сильна, что прорывалась через всепоглощающую апатию. Дошло до того, что её стали кормить принудительно, через зонд.

Сегодня обед был в виде бурды, похожей на пюре из овощей, но безвкусной и противно-вязкой. Плюс котлета, в которой бумаги было явно больше, чем мяса, кусок хлеба и бокал воды. Но Николь не жаловалась. Такая еда за последние годы стала для неё привычной. Она уже и забыла вкус деликатесов: качественного, хорошо прожаренного мяса, морепродуктов, экзотических фруктов, шоколадных конфет и вина, которое изредка удавалось попробовать, тайком от родителей.

После она поставила поднос рядом с койкой и легла на неё, свернувшись калачиком, поджав под себя ноги. Закрыв глаза, Грин попыталась заснуть. Не ради того, чтобы увидеть красивые сны или восстановить силы, а чтобы на время выпасть из этого мира, из реальности, которая больше не приносила ничего, кроме страданий и сожалений о прошлом, которое она не в силах изменить, как и создать будущее, о котором раньше мечтала.

*** Следующий день ознаменовался тем, что ей разрешили выйти на прогулку с некоторыми другими спокойными пациентами. Естественно, под бдительным надзором. Николь бесцельно прогуливалась по небольшому парку, который даже можно было назвать красивым: аккуратно подстриженные деревья, цветы на клумбах. Наклонившись, она слегка коснулась лепестков маргариток, и на её губах мелькнула тень улыбки. В этом мире ещё оставалось что-то прекрасное…

Распрямившись, Никки повернулась в сторону кованого забора, ограждавшего лечебницу. И замерла. По ту сторону стоял юноша, лет двадцати с небольшим, привлекательный, с растрёпанными каштановыми волосами. Одет он был в белую майку, джинсы и кожаную куртку и своим бунтарским щегольством напомнил ей Джеймса Дина<span class="footnote" id="fn_34905568_0"></span>. Николь обожала этого актёра, а узнав спустя год после попадания в клинику, что он погиб, горько плакала две ночи подряд. Тогда ещё она умела плакать.

Незнакомец смотрел прямо на неё, и на его губах играла плутовская улыбка. Как зачарованная, девушка подошла ближе, почти вплотную к ограде, и парень улыбнулся ещё более открыто.

— Кто ты такой? — спросила она.

— Разве это имеет значение? — произнёс он.

— Нет.

— Тогда я Кол. А ты?

— Николь.

Юноша улыбнулся и протянул:

— Никки… Мне нравится. За что ты здесь?