#60 (2/2)

Место, которое помнит многие мои выступления на «бис».

Место, куда я никогда и ни за что не приведу Харлина. Он знает обо мне больше многих других людей. Он видел меня в самом неприглядном виде, с ног до головы перемазанным чужой кровью, помогал мне оттирать её с кожи, но видеть, как я кого-то пытаю, а после отправляю в мир иной... Пусть для него это навсегда останется тайной. Пусть его представление о моей жестокости всегда будет только абстрактным и расплывчатым, а не складывающимся в определённые, яркие образы.

От насыщенного, концентрированного запаха крови немного болит голова. Он настолько сильный, что, кажется, будто ею рот наполнен, и пью я не воду из бутылки, а чью-то кровь. Не чью-то. Сицилийских скорпионов, что наотрез отказываются выдавать местоположение своего хозяина, но продолжают гневно сверкать глазами и сыпать экспрессивными, витиеватыми проклятиями, из которых разобрать получается далеко не все. Не сказать, что я силён в итальянском мате, но ясно, что скорпионы не счастья, любви и долгих лет жизни моим псинам желают. Завтрак не просится наружу, к горлу не подкатывает тошнота, но всё это кажется слишком, чрезмерно жестоким. Быть может, впервые за долгое время. И это удивительно, потому что для меня границ жестокости не существовало никогда. Понятие рамок было для других, я их для себя никогда не устанавливал. Если требовалось разобрать человека, проебавшегося перед Тозиером, на кусочки, я разбирал, и не видел в этом ничего сверхъестественного. Не вижу и сейчас. Как ни крути, а мафия — не та структура, в которой ценится трепетность, чистота помыслов и души. Мафия — это про грязь, про кровь, про всякое дерьмо, в котором ты вязнешь по уши, и больше никогда из него не выплываешь. Потому давать слабину здесь непростительно. Непозволительно. Вероятно, именно мои настроения, отличные от необходимых для проведения экзекуции, становятся причиной того, что я выбираю позицию наблюдателя и остаюсь в стороне, отдавая псинам команду «фас». Ослабляя, а после отстёгивая окончательно поводки и позволяя им рвануть вперёд, к своей добыче. Рвать их на куски, не жалея, не давая поблажек, поливать холодный пол тёплой кровью, требовать ответов на вопросы, отвечать на которые никто из приспешников Россетти не торопится.

Каин, происходящее вокруг, никак не комментирует. Наблюдает, анализирует, пропускает всё увиденное и услышанное через себя. Не взаимодействие с Тозиером напрямую, но всё-таки неплохой шанс понять, чем, на самом деле, живёт и дышит его очередной наниматель. Вот уж точно резкая смена обстановки и разнообразие. После пафосных калифорнийских див, что готовы драться за новые роли, попасть в подчинение к такому человеку, как Митчелл, всё равно, что добровольно отказаться от рая и сделать шаг вперёд, прямиком в адскую бездну. Его лицо невозмутимо и непроницаемо. Ничего не говорит, не ужасается, не прикладывает руки к груди и не ахает испуганно. Неудивительно. Ничего подобного я от него и не жду. Человек, воевавший там, где перерезанная глотка и голова, отсечённая от тела, а после насаженная на кол — норма казни врага, едва ли может быть нежной ромашкой, падающей в обморок от вида и запаха крови. Специфика мировоззрения. Как вариант, жизнь Тозиера ему гораздо ближе, чем жизнь голливудских старлеток, качающих пресс и жопу днями напролёт, ради того, чтобы однажды выгодно продать всё это богатство влиятельному дяденьке-продюсеру.

В тот вечер, когда Каин переступает порог своей новой — временной квартиры, — когда кажется, что диалог между нами не клеится совершенно, всё меняется как-то стремительно, стоит только отыскать темы, близкие и, по-своему, болезненные для каждого. Мы разговариваем почти до самого утра, встречая рассвет за чашками крепкого кофе и такими же сигаретами, рассказывая друг другу истории своих жизней, прорабатывая триггеры на сеансах импровизированной психотерапии. К утру я знаю о нём много. Пиздец, как много. Много больше, чем надеялся вытащить из не самого словоохотливого собеседника. А ещё становится понятно, что у нас действительно много общего. Схож не только природный аромат, но и мировоззрение, и отношение к жизни, и какие-то страхи, которые, несомненно, есть у каждого. Он рассказывает мне о своём браке. О сыне. О той самой собаке, что пока не примеряет на себя роль путешественницы, но в скором времени обязательно сделает это. О тяжёлом бракоразводном процессе, основательно помотавшем нервы. Ещё о годах своей службы в вооружённых силах. Пехота. Время войны на Ближнем востоке. Не всегда удачные операции. Смерть знакомых, с которыми практически не общался. Смерть близких, что не оставалась незамеченной и что-то в нём определённо ломала. У него, на удивление позитивные показатели психического и психологического здоровья, для человека, прошедшего через ад и видевшего, как убивают его друзей. Для того, кто потом мстил убийцам, перерезая уже их глотки, поднимая их на воздух и поливая горячий песок сирийских пустынь такой же горячей кровью.

Политика, как таковая, в его представлении, тема спорная, но и к ней мы обращаемся, обсуждая вмешательство западной коалиции в вооружённый конфликт в Сирии. Тот самый, в котором довелось оказаться Янгбладу. Тот самый, который окончательно избавил его от иллюзий, если таковые у него ещё оставались после ухода из дома. Что сомнительно.

Невольно провожу параллель между ним и Кронбергом. Два таких разных человека, имеющих отношение к охране Тозиера. Две полные противоположности. Оба вполне состоявшиеся в своей профессии, признанные руководством, неоднократно рисковавшие жизнью, но один больше похож на глумливую куклу, к которой у меня практически нет никаких симпатий. Именно, как к человеку. Не признать его внешнюю привлекательность — солгать и проявить себя лицемером. Может, в общении с другими людьми Эллиас ведёт себя иначе и не позволяет резких выпадов, но у меня о нём впечатление весьма противоречивое. К Каину на удивление больше симпатии и осознания, что именно с ним мы вполне могли бы стать приятелями. На удивление — потому, что я крайне настороженно отношусь к людям, пытающимся пробраться мне под кожу. Не люблю их, остерегаюсь, стараюсь обходить стороной, но с ним почему-то откровенничаю, получая не менее масштабные откровения в ответ.

Стоя рядом со мной, наблюдает за действиями псин с повышенным вниманием. Практически никак не выдаёт собственные эмоции. Но в какой-то момент едва заметно морщится, увидев нечто, крайне неприятное для себя.

Ощущает на себе мой пристальный взгляд. Проводит ладонью по лицу, прихватывая непослушные волосы, отводя назад.

— Топорная работа, — произносит, отвечая на невысказанный вопрос. — Как будто бы дилетантская, но он ведь явно не впервые этим занимается.

— Он слишком жадная псина, которая хочет больше крови.

— Ты это поощряешь?

— Нет.

— Тогда останови его. Или это сделать мне?

— Думаешь, послушаются чужака?

— Разумеется. Ещё и извинятся.

— Неужели я чего-то не знаю, и передо мной ещё один доминантный экземпляр?

— Не обязательно быть доминантом, чтобы к тебе прислушивались. Хочешь, чтобы он извинился?

— Перед скорпионом? Или перед тобой? Если первое, то слабо себе это представляю. Может, тогда ещё и зубы ему новые вставят, и сломанные пальцы вправят, и отбитые почки нормально функционировать заставят?

— Нет, — отрицательно качает головой. — Не перед скорпионом. Перед тобой. За то, что отошли от главного принципа своры и начали насилие ради насилия практиковать, забыв о том, что они не тупые головорезы изначально, а что-то вроде карающего отряда. Кто к нам с мечом придёт, тот...

— От меча и погибнет, — продолжаю за ним фразу.

Хмыкает чуть слышно.

— Слухи не лгут?

— Какие из?

— Гиллиан Ллойд читает перед сном священные книги, ходит на службы, слушает песнопения и любуется фресками.

— Похоже, не я один это практикую.

— Если только первое, — произносит. — Ради общего развития. Мне ведь нужно было знать, в какой момент мои родители тронулись умом и решили, что они — новое воплощение первых альфы и омеги, от которых пошёл весь род человеческий. Отец был слегка повёрнутым на этой теме, тем же безумием заражал папу. Знаешь, если мы отказывались возносить слова благодарности за завтрак, нас его лишали и отправляли в угол, предварительно отхлестав кнутом. Когда легко, а когда и до крови. Милое было время. Запоминающееся. А каждое воскресенье мы обязаны были каяться во всех своих грехах, только в качестве того, кто отпускал грехи, выступал не пастор местной церкви, а мой безумный отец. Иногда — папаша. Иногда — они оба. И уж что они посчитают грехом, ни я, ни брат не могли даже смутно представить. Потому что грехом для них было всё, что мы делали. Кнут был нашим самым близким знакомым. Жестоким другом, с которым мы никогда не расставались. Неудивительно, что Эби в конце концов не выдержал постоянного гнёта и тотального контроля. Решил обрести не рай, но свободу, и наглотался таблеток. А наши псевдосвятые предки решили, что это моя вина. Только моя, но никак не их. Будто я его подтолкнул к этому. Я его заставил. Ублюдки.

Бесцветный голос, такая же улыбка. Пальцы, что с силой сжимаются на ограждении, словно жаждут переломить его. Металл, конечно, не поддастся, но попытаться стоит.

— Что с ними теперь? Где они?

— Проповедуют. В тюрьме. Пудрят мозги придуркам, которые верят в их божественное происхождение, отдавая последнее, что имеют. Иногда пишут мне письма, напоминая о своём существовании.

— Просят прощения?

— Обещают, что я сгорю в аду, и черти разорвут мою душу на клочки, если не покаюсь и не обращусь в истинную веру.

— Это в какую же?

— Это вера в них. Ведь кто, если не они, носящие имена первых людей на земле, могут нести свет в этот мир?

— Первые люди всё испортили, когда полезли туда, куда их не просили, и сожрали то, что им строго-настрого запретили трогать.

— Им этого не докажешь. Они верят. В себя. И в силу священного кнута, что ведёт к раю, ведь только через боль и страдание мы можем попасть туда. Чем чаще кнут опускается на твою спину, чем больше крови проливается, тем ближе ты к золотым вратам. Я слушал это всё детство, но так и не проникся. Те, кто сильнее подвержен внушению, с радостью принимают муки и надеются, что после смерти будут грызть райские яблоки, летая на облаке, но не сгниют в своём деревянном домике под землёй и не сгорят в печи крематория, превратившись в труху, хранящуюся на камине престарелого дядюшки. Такая вот сомнительной ценности история.

— Фанатики?

— Сектанты. Последователей у них не так много, но они есть, — дёргает плечом, пытаясь сбросить с него невидимую руку.

Очередного вопроса не дожидается. Проходит мимо, по направлению к лестнице. Спускается вниз, пряча ладони в карманы плаща. Весна в этом году поразительно холодная и дождливая. На улице прохладно. Здесь, в этих бетонных стенах, пропитанных кровью, по-настоящему холодно. Неудивительно, что он не снимает плащ в помещении, а, напротив, кутается в него. Перчатки, впрочем, не снимает тоже. Но они у него на руках постоянно. Маскируют приметную татуировку — надпись на латыни — на руке и неоднократно разбитые костяшки.

Неторопливо, с ленцой идёт по ступенькам, под звук смачных ударов и характерно хлюпающей крови.

А у меня чувство дежавю возникает.

Разные события разных лет и из жизни разных людей причудливым образом сливаются воедино. Ловлю флэшбеки, датированные тем временем, когда я только попал к Тозиеру. Когда видел, как он казнит своих врагов, когда слышал, как щёлкает кнутом, рассекая воздух и поднимая фонтан багровых брызг. Когда отмечал, как кровь оседает на подошвах его ботинок, когда он идёт по этим тёмным лужам, где-то ещё совсем свежим, а где-то успевшим схватиться плёнкой на поверхности. Их образы то сменяют друг друга, то соединяются между собой. Не доминант, как он сам говорит, но я вижу в нём кого-то, очень похожего на Тозиера. Кого-то, почти родственного ему. И такое фантастическое сходство пугает. Не напрягает, но порождает какие-то странные ощущения, заставляющие чувствовать себя немного сумасшедшим, ведь двух столь непохожих друг на друга людей практически нереально отыскать, а для меня они, как один и тот же человек. Тёмная и светлая сторона. Понять бы ещё, кто из них какой стороне соответствует.

С моего наблюдательного поста невозможно услышать чужие разговоры. Досюда долетают лишь крики боли и отчаяния, когда ломается с сочным хрустом очередная кость. Могу лишь наблюдать за относительно немым кино, что имеет внушительный хронометраж и продолжается уже ни час и даже не два, а гораздо больше. Каин склоняется к уху разбушевавшийся псины, предварительно сжав ладонь у него на плече. Не имею представления, что именно он говорит, но с лёгкостью воспроизвожу тональность, с которой произносит каждое слово. Тот случай, когда не обязательно иметь зверскую рожу и рычать громоподобно, чтобы к тебе прислушивались, чтобы тебя принимали, как своего и признавали авторитет. Напрасно Каин сомневался в своих умениях. Напрасно думал, что псины не признают его, но будут враждебно настроены к чужаку. Они не прыгают перед ним на задних лапках, подчиняясь его воле, но, как минимум, равным считают. Как максимум... Возможно, не только меня кроет странными ощущениями. Возможно, не только мне в нём видится Тозиер. Такой, каким я увидел его несколько лет назад и за которым пошёл, поверив, что он приведёт меня к лучшей жизни.

Каин не устраивает кровавое побоище, не торопится пускать в ход кулаки. Он просто стоит рядом с основательно потрёпанным скорпионом, внимательно рассматривает его, курит. Намеренно тянет время, давая передышку своему противнику, неспособному дать отпор. Предлагает подумать над своим поведением и поделиться интересной, важной для нас информацией. Например, о том, где прячет свою трусливую задницу мистер Россетти, приехавший в Чикаго с пафосом и громкими заявлениями, а ныне бегущий в страхе из штата и из страны.

Каин вообще никаких резких движений не делает, но уже сейчас я ощущаю эту ауру скрытой опасности, властности и умения ломать под себя, которой он окутан не хуже, чем иные омеги сладкими, кружащими голову феромонами. Смотрю и понимаю, что лучшей кандидатуры на роль нового главы службы безопасности найти невозможно.

Если в мире существует идеал, способный удовлетворить все запросы Тозиера, то имя этому идеалу, несомненно, Каин Янгблад.

Лучший телохранитель для лучшего в Штатах губернатора.

Это то, что не подвергается сомнению ни на мгновение. То, что даже не обсуждается.

*

День тишины. День, когда о выборах никто не говорит открыто. День, когда эта тема становится запретной. Никакой агитации, никакой рекламы. Передышка перед решающей схваткой. Двадцать четыре часа, отведённые на то, чтобы избиратели тщательно проанализировали события и ход предвыборной кампании, вспомнили всё, что видели, и всё, что им говорили. Решили, какой путь дальнейшего продвижения и развития штата им ближе, а после пришли на избирательные участки и отдали свои голоса за того, кто по-настоящему достоин стать первым лицом штата. Ни телевидение, ни радио не агитируют жителей Иллинойса идти на выборы, но предлагают позабыть на время о политике, посмотреть на развлекательные шоу и послушать очередную бездарно слащавую попсовую песенку, выпущенную безголосым омегой, сумевшим привлечь к себе внимание больше эпатажными выходками, нежели действительно выдающимися вокальными данными.

Единственная реклама, с которой я сегодня сталкиваюсь, это билборды, установленные вдоль дорог. Гигантские плакаты, с которых на меня смотрят два непримиримых врага, что завтра сойдутся в решающей схватке.

Второй тур выборов, в который проходят сильнейшие, оставляя соперников далеко позади.

Айрон Хоуп, продолжающий топить за то, что Америка погрязла в коррупции, и он станет тем самым факелом, который избавит мир от этой чумы, буквально выжжет её, поведёт не только штат, но и всю страну к новой, прекрасной жизни.

Митчелл Тозиер, который на фоне своего соперника выглядит куда более приземлённым человеком, не бросающимся громкими обещаниями, не заверяющим, что он сможет сотворить невозможное, заставив мёртвые земли радовать глаз сочной зеленью, а высохшие деревья плодоносить. Но он обещает сделать всё, что в его силах, чтобы штат, наконец, оправился от разрушительной политики Росса Такера, основательно расшатавшего экономику и едва не затянувшего Иллинойс в очередную яму.

У Тозиера в кармане, как минимум, одна реальная победа. Он добивается пересмотра и отмены сомнительного плана бюджета, тем самым, получая ещё большее количество симпатий к своей персоне. В мире нет сумасшедших, готовых радоваться и встречать бурными овациями проекты, которые станут причиной вымогательства денег у простых граждан на законодательном уровне. Такеру, ещё не сложившему полномочия, приходится значительно перерабатывать сомнительный проект, урезая расходы бюджетных средств, отказываясь от совсем уж нелепых пунктов, на которые ему указывают в прямом эфире, заставляя обтекать и чувствовать себя ничтожеством. Будь у него возможность, и не окажись направленными на него камеры, он, на задумываясь, набросился бы на своего излишне красноречивого и бесконечно раздражающего оппонента. Но наличие немалого количества людей в зале, и камер, фиксирующих каждое его движение, заставляют держать себя в руках и отказаться от опрометчивых поступков.

Приспустив солнцезащитные очки на кончик носа, рассматриваю улыбающегося с рекламного щита Тозиера и салютую ему ладонью, не сдержав смешка.

Мой сегодняшний день чертовски похож на сцену из затасканного, клишированного мыла о богатых и знаменитых. Вернее о тех, что когда-то были нищими и несчастными, а потом добились успеха и решили всем продемонстрировать своё благосостояние. Вместо привычной машины — та, что с откидным верхом. Подарок Митчелла, которым пользуюсь крайне редко, выгоняя со стоянки раз в столетие. Дорогой костюм, дорогие аксессуары. Омега на миллион долларов.

Ветер играет с волосами, и, если бы не приличное количество косметических средств, использованных для укладки, наверняка на голове сейчас было бы воронье гнездо. Я запрокидываю голову и смотрю вверх, улыбаясь своим мыслям.

Несколько часов жизни, потраченных на общение с риэлторами и юристами. Несколько часов жизни, которые у меня буквально сожрали разговорами, уточнением разного рода формальностей и, наконец, отпустили с миром. Теперь у меня на руках договор купли-продажи, и я надеюсь, что моя инициатива не будет наказуема, а дом, приобретённый почти спонтанно, понравится не только мне. У меня почти чешутся руки — безумно хочется показать фотографии Харлину, а вместе с ними и договор о покупке недвижимости, но он не должен знать об этом ещё несколько месяцев.

Свадебный подарок нужно дарить в день свадьбы, но никак не раньше, а до наступления этого торжественного дня ещё несколько месяцев. Запас времени для того, чтобы оживить наш новый общий дом. Сделать там ремонт, подобрать мебель на свой вкус. Превратить его из просто хорошего в восхитительный, при этом продолжая представлять, как Харлин впервые переступит порог этого дома, и как удивится, узнав, что отныне жить мы будем не в квартире, пусть и относительно уютной, пусть и хранящей множество наших общих воспоминаний, но больше моей, под меня заточенной, а не нашей.

Сегодня день тишины, ничем не омрачённый, действительно наполненный лишь тишиной и спокойствием, и Тозиер проводит его дома, наверняка упиваясь событиями, имевшими место накануне. Событиями, что не для всех, и уж точно не для прессы.

Завтра утром он наденет очередной безупречный костюм и одним из первых приедет на избирательный участок, продемонстрировав свою активную жизненную позицию и неравнодушие к судьбе штата. Пример для подражания. Образец того, как должен поступать каждый житель Иллинойса, желающий реальных перемен.

Прежде чем шагнуть в новую жизнь, примерив на себя образ добропорядочного политика, не имеющего проблем с законом, он совершает последнее — как сам говорит, — самое важное в его жизни преступление. Закрывает гештальт, спуская курок, глядя в смотрящие на него с ненавистью глаза, а после — лично срезая с чужого предплечья крупного чёрного скорпиона. Как самый ценный трофей, как доказательство того, что враг мёртв, и он больше не вернётся.

Несколько недель активных поисков. Игра в «Поймай меня, если сможешь». Умело убегающий Кларк, который в итоге всё-таки оказывается в руках Тозиера. Вернее, в руках псин, в деятельность которых вмешивается Янгблад. Фактически, успешный поиск и поимка Россетти, в большей степени, его заслуга, о которой он предпочитает умалчивать, оставаясь в тени. Серый кардинал — определение, намертво к нему прилипающее. Тот, кто правит бал и миром, но при этом всячески делает вид, что никакого отношения к происходящему не имеет. Он просто проходил мимо. Тозиеру такая услужливость и стремление угодить, при этом не перетягивая одеяло на себя, несомненно, понравится. Кому как не мне знать его слабости?

Символично, что происходит это за пару дней до выборов. Как будто бы случайность. Подарок судьбы, преподнесённый перед решающей схваткой. На деле — тщательно спланированная акция. Подарок. Действительно. Но не судьбы, а определённого человека.

Я прокручиваю в мыслях множество разнообразных сценариев расправы, которые приготовил для своего врага Митчелл. Но финал чужой жизни быстрый, яркий лишь за счёт разлетающейся морем брызг крови, и не слишком запоминающийся. Выстрел, чей звук гасит глушитель.

— Крыса недостойна громкого финала, — равнодушно замечает Митчелл.

Россетти, мечтавший о том, что станет значимой фигурой и войдёт в историю, умирает бесславно, оставшись в одиночестве, потеряв всех своих соратников. Безликая смерть, в которой нет ничего героического.

Его смерть — урок на будущее. Уже не скорпионам, но другим уроженцам Сицилии. На случай, если однажды решат прийти туда, куда их не звали, и протянуть руки к тому, что никогда им не принадлежало. И не только Сицилии. Вообще всем, кто решит посягнуть на этот город, на этот штат, и на белое золото семьи Тозиер.

Над зданием администрации гордо реют два флага. Тот, что Соединённых Штатов и тот, что Иллинойса.

Там нет белого флага, вымоченного в крови, но, проезжая мимо, я вспоминаю прошлое, и вижу его, будто наяву. Мимолётное видение. Событие, вошедшее в историю Чикаго, ознаменовавшее собой период правления Аарона Тозиера, ставшее, своего рода, мрачной городской легендой.

Вечное напоминание о том, что фамилия Тозиер синонимична понятию «хозяин Иллинойса в целом и Чикаго, в частности».

Независимо от того, станет он губернатором или нет.

И до тех пор, пока мы живы, пока существует бешеная свора, эта власть неоспорима.