#57 (2/2)

Та, что за все свои сомнительные деяния совершенно точно от рая уже, по умолчанию, отлучена, и лишь на место в аду претендовать может. Но если он будет там со мной, я согласен и на ад.

*

Просыпаюсь от прикосновения чего-то мягкого к бедру. Касание практически невесомое, деликатное. Пальцы уверенно стягивают с меня одеяло, прохладный воздух скользит по коже, а вслед за этим прикосновением следует другое. Открывать глаза совсем не хочется, потому пытаюсь перехватить одеяло и вернуть его на место, но сделать это мне, естественно, не позволяют. Перехватывают за запястье, вокруг которого привычно обвивается змеиный браслет, приподнимают металл, поглаживают выступающую косточку, спускаются ниже по кисти, прикасаются к пальцам. В этом прикосновении нет попытки спровоцировать возбуждение, но чётко прослеживается проявление заботы и нежности. Окончательно убеждаюсь в правдивости своих мыслей, когда прикосновение пальцев сменяется невесомыми поцелуями.

Природный запах Гиллиана становится несколько слабее того, что был несколько дней назад, из него исчезает течная сладость. Менее соблазнительным, впрочем, это его не делает. Вместо этой сладости, ощущается какая-то другая, и я не сразу понимаю, что за запах дразнит обоняние. Слишком густой и невероятно насыщенный. Нехотя открываю глаза и натыкаюсь взглядом на огромное поле чёрных роз. Они везде. Ими практически всё пространство номера заставлено. Не тёмно-красные едва раскрывшиеся бутоны — цветы насыщенного чёрного цвета. Местами краска легла неровно, и я понимаю, что прежде они были белыми, однако, Гиллиан решил, что мне цветы, символизирующие невинность, не слишком подходят, потому решил добавить красок. Одной, определённой.

— Традиционные чёрные розы для чёрной Королевы моего сердца, — произносит у самого уха, покусывая обнажённое плечо, отводя от шеи растрёпанные волосы.

— Опять?

— Снова.

— Спасибо, — выдыхаю растерянно. — Но, наверное, не стоило...

— Ты достоин всех цветов мира. И мне хотелось сделать нечто подобное уже очень и очень давно. Не для того, чтобы подбодрить тебя в больничных стенах, а просто так.

— Как будто бы, — усмехаюсь.

При этом пытаюсь сохранить серьёзность, но губы сами собой, непроизвольно, вопреки всем моим стремлениям, растягиваются в дурацкой улыбке. Этот жест — чистой воды импровизация, мы никогда не разговаривали о моих вкусах, и о том, какие подарки мне хотелось бы получать. Но Гиллиан, сам того не ведая, попадает в цель. За тридцать лет мне ни разу не дарили цветов. Именно так, по собственной инициативе и без повода. На каких-то официальных мероприятиях, несомненно, но лично, адресно, не как специалисту, а как омеге — никто и никогда. Все те букеты, которыми я украшал дом, были куплены мною. А сейчас я получаю их столько, что хватило бы на три жизни, как минимум.

— Серьёзно, — замечает, ложась на кровать, закидывая руку за голову, а вторую, в которой ещё одну розу сжимает, поднимает вверх.

Прикладывает цветок к лицу, вдыхает тонкий аромат.

В отличие от меня, Гиллиан уже одет. Строгий костюм, рубашка. Галстука нет, верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая ключицы, и меня в жар бросает при мысли о том, как жадно я их вылизывал недавно, как отчаянно прикусывал, оставляя отметины на коже. О том, как не удержался и всё-таки укусил его за холку, позволив себе обновить нашу метку, получить очередное подтверждение истинности, которое, в общем-то, не требовалось, но было чертовски приятным.

Гиллиан в своём репертуаре. Снова собран, сдержан и мало похож на того себя, каким мне довелось увидеть его несколько дней назад, когда в него словно сотни демонов похоти вселились, и он явно этим соседством наслаждался. От него всегда веет сексуальностью, но сейчас это ощущение не сшибает с ног, не подавляет, не сводит с ума. Животный магнетизм неизменно с ним, но феромоны под контролем, и течный жар отступает. От него. От меня, проникнувшегося его настроениями. И мне хочется мягко к нему прикоснуться. Так же мягко поцеловать, а не набрасываться на его рот одержимо, как будто жажду отхватить кусок, а то и вовсе сожрать его.

Целиком и полностью.

Три дня его течки проходят, словно в тумане, напоминая форменное безумие, в котором нет места для сдержанности, но есть для бесконечного, безграничного, бесконтрольного желания. Мы трахаемся в кровати, трахаемся на полу, трахаемся в душе. Везде и всюду, словно сорвавшиеся с цепи, оголодавшие, никогда прежде не касавшиеся друг друга, а теперь получившие желаемое, дорвавшиеся в полной мере. Искусанные губы, расцарапанные в кровь спины, многочисленные отметины на коже, словно мы оба побывали в руках обезумевшего маньяка. Вот только этим маньяком каждый из нас был друг для друга... Осознание этого безумия приходит под конец третьего дня. Отпускает постепенно, когда мы оба вновь оказываемся под душем. Когда Гиллиан обнимает меня со спины, с волосами играет и губами к шее прикасается. С осторожностью и щемящей сердце нежностью. Когда шепчет «принцесска моя», бережно промывая мои волосы от шампуня, не менее бережно укутывает в тёплое, пушистое полотенце и стирает капли воды с кожи.

— А повод?

— Разве он нужен?

— Возможно...

— Без повода, ваше Высочество. Просто потому, что захотелось. Ради твоей улыбки, ради удивлённых, восторженных глаз, ради мимолётного ощущения счастья. И мне действительно давно хотелось сделать что-то подобное. Помнишь то своё фото?

— Какое из них?

— Десятилетней давности, в инстаграме. То, где половина лица скрыта волосами, где губы закушены, а в руке — цветок. Тогда я впервые поймал себя на мысли о том, что хотя бы раз должен подарить тебе много-много роз, но в университетские годы мне хватило бы денег максимум на один энергетик и протеиновое печенье, никак не на роскошные букеты, достойные моей Королевы.

— Я не смогу забрать все их в Чикаго.

— И не нужно. В Чикаго будут новые, если захочешь, — произносит, откладывая цветок в сторону и поворачивая голову.

Так, что наши взгляды пересекаются, и я действительно вспоминаю то фото, о котором он говорит. Удивительно осознавать, что кому-то оно запало в душу, а не прошло незамеченным. Сколько помню, у меня всегда был не самый просматриваемый профиль. Ни комментариев, ни оценок. Паршивые снимки, наполненные цифровым шумом, короткие подписи, а не глубокомысленные заметки, которые тогда были так популярны. Я сам себе казался невидимкой, а кто-то ведь смотрел, и ему нравилось. Даже детали определённые запомнил. В том числе, цвет розы, которую сжимаю в руках на том памятном снимке. Розы, которую я красил в чёрный краской из баллончика, решив, что она подойдёт для передачи настроения лучше стандартного белого цветка. Внимание к деталям, в очередной раз доказывающее интерес Гиллиана к моей жизни, и ко всему, что со мной, так или иначе, связано.

Закутываюсь в одеяло, тянусь к Гиллиану, прихватывая его за воротник рубашки. Прикасаюсь к губам.

— Даже если я не умею красочно выражать свои эмоции, на самом деле, мне безумно приятно. Спасибо, — выдыхаю повторно.

Собираюсь отстраниться, но он не позволяет. Обхватывает лицо обеими ладонями, поглаживает подушечками больших пальцев уголки губ, пристально смотрит мне в глаза.

— Позавтракаете со мной, ваше Высочество? — спрашивает.

— Думаешь, я могу отказать?

— Кто знает? — произносит философски. — Никогда и ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов. Так, что? Позавтракаешь?

— Глупый вопрос.

— Тогда жду тебя в холле. Надеюсь, ждать придётся не очень долго.

Смазанный поцелуй. Мимолётный. Когда не до конца понятно: был он или нет. Слишком стремительно. Слишком порывисто. Слишком быстро. Так, что даже распробовать его толком не успеваю, не то, что насладиться.

Гиллиан прихватывает розу с собой и скрывается в коридоре, оставляя меня в одиночестве. Весьма предусмотрительно, стоит признать. Поскольку в противном случае я потянул бы его обратно, и мы никуда не поехали. Вполне возможно, так и провели бы весь день в номере.

Только теперь, оставшись в одиночестве, возвращаюсь мысленно к событиям нескольких крайних дней. Нервно покусываю щёку изнутри, размышляя о трагических событиях в Спрингфилде. О том, что до того, как прилететь сюда, я не думал о возможной трагедии, а потому планировал нечто очень важное и нужное, нечто очень личное и романтическое, а теперь оно кажется неуместным, словно насмешка над местными жителями. Пока они погружены в траур, я фонтанирую идеями о дальнейшей, счастливой жизни. До поездки Спрингфилд казался мне идеальным местом для претворения в жизнь моих планов, а теперь все задумки оказываются под угрозой срыва.

Пальто обнаруживается не там, где я его бросил. Оно бережно развешено на вешалке, шляпа покоится на полке. Дорожная сумка остаётся нетронутой, стоит на прежнем месте, ровно там, где её оставил, и я с облегчением выдыхаю, поняв, что в моих вещах никто не копался, а, значит, и ничего подозрительного среди них не обнаружил. Относительно подозрительного, конечно. Импульсивная покупка, которую совершаю незадолго до вылета. Никакой практичности и продолжительного планирования нет и в помине.

Мне просто хочется сделать это, и я, не отговаривая себя, останавливаюсь у входа в ювелирный. Захожу внутрь и направляюсь к витрине с обручальными кольцами.

Несусветная глупость, как по мне. Тем более, что Гиллиан совсем не похож на человека, сходящего с ума от восторга при мысли о возможном заключении брака. У него не слишком радостный бэкграунд в этом плане. Сомнительная история родителей, которые были максимально несчастливы в браке, а потому нет ничего удивительного в том, что семейную жизнь он считает обречённым начинанием. Нет ничего удивительного в том, что свидетельство о браке, по его мнению, ничего не меняет. Во всяком случае, в лучшую сторону. Усугубить и испортить может, сделать счастливее — вряд ли.

Не то, чтобы у меня самого был фетиш на брачные узы. Его-то как раз и не наблюдается. Стоит только вспомнить то нелепое явление, заложником которого я был на протяжение определённого периода времени, и мысль о заключении очередного союза тут же провоцирует приступ тошноты.

Тем не менее, я гоню от себя мрачные мысли прочь и выхожу из магазина не с пустыми руками. Помолвочное кольцо, которое выбираю для Гиллиана, подходит, на мой взгляд, идеально. Тонкий платиновый ободок. Не вычурный, а очень сдержанный, элегантный, украшенный не огромными булыжниками, а мелкими чёрными бриллиантами. Украшение, которое гармонично смотрелось бы на его руке. Украшение, которое я хотел бы видеть на его пальце.

Коробочка лежит на самом дне сумки. Я открываю её и несколько секунд зачарованно смотрю на кольцо. Через пару дней у Гиллиана день рождения, и именно в этот день я планировал преподнести ему подарок.

Но стоит ли делать это сейчас?

Сложный вопрос. Едва ли я найду ответ на него прямо сегодня, а потому решаю не торопить события и ещё раз хорошенько обдумать свои дальнейшие действия, но поторопиться самому, не заставляя Гиллиана ждать.

Спускаюсь в холл через несколько минут, при полном параде. Костюм, рубашка, идеально подобранный галстук, пальто. Волосы собраны в хвост, лишь одна прядь свободно на лицо спадает.

Гиллиан, до того разговаривавший в холле со своими подопечными, замечает меня сразу же. Быстро прощается с собеседниками и направляется ко мне. Присутствие здесь членов бешеной своры не удивляет, но настораживает. Насколько мне известно, из всех псин в Спрингфилд собирался с визитом только Гиллиан. Но по итогу он не один — мелькают ещё знакомые лица. Зато ни блондинистого омеги, ни его свиты я в отеле не наблюдаю. Не то, чтобы это была самая подходящая тема для разговора, тем более, если тебе в кои-то веки решили устроить подобие романтического свидания, пригласив на завтрак, но любопытство гложет меня. А я не из тех, кто привык его скрывать. Зато явно отношусь к числу людей, что до смерти любят совать нос в чужие дела. Не задаю лишних вопросов, пока мы едем, но собираюсь спросить обо всём, что интересует, как только окажемся на месте.

Чем дольше размышляю, тем сильнее становится информационный голод. Находясь в Чикаго, я слишком многое пропустил. Обрывки разговоров, не слишком подробные комментарии о людях, с которыми им обоим довелось здесь столкнуться, лишь сильнее подогревают интерес. Кажется, будто мимо меня прошла целая жизнь.

Для завтрака Гиллиан выбирает место, расположенное на окраине города. Вполне закономерное явление. Более чем оправданное. Едва ли кому-то из них в ближайшее время захочется возвращаться в центр, едва ли там сейчас хоть кто-то рад гостям.

Занимаем столик на застеклённой веранде. Пока рядом с нами находятся официанты, о делах не разговариваем. Да и вообще стараемся никаких серьёзных тем не цеплять. Бессмысленный, лёгкий трёп о погоде, о том, куда мне девать огромное количество роз, о том, почему я прежде так редко фотографировался. Сделав заказ, мы остаёмся в одиночестве. Крайне обходительный официант, чьё присутствие граничит с навязчивостью, наконец, покидает нас, оставляя наедине. Гиллиан не притрагивается к алкоголю. Пьёт воду из бокала, в то время как я принимаю комплимент от заведения. Игристое. Целая бутылка его, по какой-то там акции, в суть которой даже не вникаю.

Моя ладонь покоится на столешнице, и я невольно вздрагиваю, ощутив лёгкое прикосновение. Гиллиан накрывает мою ладонь своей, чуть сжимает, отстраняется. Вновь тянется к ней. Невольно включаюсь в эту игру, соприкасаясь с ним кончиками пальцев. Мимолётное обжигающее прикосновение, прежде чем переплетаю его пальцы со своими, сжимая до лёгких болезненных ощущений.

— Это был крайне хуёвый день, — произносит, глядя мне в глаза.

— Если не хочешь об этом говорить...

— Возможно, и не хочу, — соглашается. — Но я же вижу, что о нём хочешь поговорить ты. Буквально сгораешь от любопытства, но не знаешь, как подступиться ко мне с наводящими вопросами.

— Иногда твоя проницательность по-настоящему пугает.

Усмехается.

— Возможно, мне и самому стоит обсудить события того дня с близким человеком. Я не из тех, кто бегает на приём к психологам по поводу и без оного, но иногда выговориться не помешает.

— Как так вышло, что в Спрингфилде оказался не только ты, но и другие члены стаи?

— Мистер Холл облажался, — произносит без капли сожаления, но таким тоном, будто с самого начала не сомневался в чужом провале. — Притом, максимально. Его хвалённые специалисты оказались не настолько хороши, как он их описывал, потому от их услуг пришлось отказаться. Жаль, мы не сделали этого раньше.

— А тот омега?..

— Особенно, он. Впрочем, он и сам, похоже, понял, что это не его.

— То есть?

— Пока ты собирался, я успел послушать последние новости. Говорят, Кронберг в тот же вечер подал в отставку. Похоже, Спрингфилд лишился рьяного борца за справедливость. Не знаю, где он теперь будет искать призвание, но, надеюсь, его светлую голову не посетит мысль о создании частного охранного агентства. Телохранитель из него никакой. Да и федерал посредственный.

Фыркает презрительно, давая понять, что мнение его об этом человеке не слишком высоко. Оно не было таким раньше, до поездки. Оно не изменилось и теперь, после личной встречи и непродолжительного общения.

— Мне казалось, люди, подобные ему, не сдаются так просто. Неужели ошибся?

— Есть один момент...

— Да? И какой?

— Под завалами погиб его альфа. Это тоже накладывает определённый отпечаток. У него не самая простая ситуация в жизни, и, честно говоря, не уверен, что имею право трясти его грязным бельём перед другими людьми. Здесь замешано больше личного, чем того, что принято делать достоянием общественности. Но кажется, он был очень сильно привязан к этому человеку. Почти болезненная связь, без которой он не представляет дальнейшей жизни. Связь, граничащая с зависимостью. Не знаю, может, это преувеличение, и я ошибаюсь, но он за считанные секунды в бледную тень самого себя превратился. Он утром и он же вечером, как два разных человека.

— Они истинные?

— Нет, но чувства никто не отменял, — произносит назидательно, и у меня перед глазами моментально образ Митчелла появляется, которому никакая истинность не нужна, настолько он к определённому человеку привязан. — Не могу точно сказать, что их связывало, и насколько сильна была их любовь, но, знаешь, именно рядом со своим альфой он не выглядел безучастным роботом, выполняющим определённый набор механических действий. Не был куклой, которая смотрит на тебя стеклянными глазами и хлопает ресницами. Кажется, Бенджамин, не будучи истинной парой Кронберга, стал для него центром вселенной и целым миром. Превращал его из язвительной самовлюблённой суки в ласкового котика, готового гладиться о хозяйскую ладонь и довольно мурчать.

— Кронберг винит себя в его смерти?

— Себя? — хмыкает Гиллиан. — Нет.

— Кого тогда?

— Тозиера. Искренне считает, что Митчелл — исчадие ада, которое, придя к власти, окончательно откроет врата, в него ведущие. Именно тогда мир погрузится во тьму и хаос.

— Кронберг, что, религиозный фанатик? — спрашиваю, чуть прищурив глаза.

— Нет, — произносит с коротким смешком. — Он просто лицемерная сволочь, у которой два лица. Одно для небес, как оправдание имени. Святая невинность, что ратует за справедливость и торжество закона. Одно для людей. Он совсем не белый и не пушистый. Если копнуть чуть глубже, становится понятно, что скелетов в шкафу у этой запредельно правильной деточки слишком много. Начиная историей его семьи, заканчивая интимными связями.

— А что в них такого страшного?

— Страшного? Ничего. Для меня. А вот для жителей Спрингфилда... Было в своё время. Вряд ли тебе это имя скажет о чём-то, но...

— Рискни. Вдруг я не такой уж непросвещённый. Если этот человек хоть как-то связан с политическими кругами, то вполне возможно, что хотя бы раз действительно слышал его имя, а, может, и лично пересекался.

— Он связан не с политикой.

— Тогда?..

— С Тозиером.

— Которым из? — уточняю.

— Аароном.

— Надо же. Куда ни глянь, везде наркоимперия нашего общего знакомого фигурирует. И всё же, что за человек умудрился в своё время покорить сердце заносчивой деточки?

— Крайне занимательная личность, пересекаться с которой тебе точно не доводилось. Хотя бы потому, что он фигурировал в жизни Кронберга двенадцать лет назад. Ты тогда ни к пиару, ни к политике никакого отношения не имел. Да и Треннт был жив, потому едва ли тебя интересовала жизнь семейки Тозиер.

— А сейчас? Чем этот человек занимается теперь?

— Удобряет собой землю, — замечает, поднимая глаза и глядя прямо на меня. — Ансель Фернандес, больше известный, как Ансель Бернадотт.

— Удивлю, но, кажется, мне доводилось слышать о нём прежде. Треннт ведь не только чикагскими наркобаронами занимался. Он всю сеть жаждал уничтожить, а если этот Ансель имел определённый вес и влияние в империи Тозиера, возможно, они даже пересекались.

— Редкостной тварью он был, если верить Митчеллу. Впрочем, он погиб до того, как Митч перехватил бразды правления, а потому знакомы они были лишь косвенно.

— Но нельзя не отметить, как всё переплетено.

— Мир вообще тесный. Плюнь, и попадёшь в знакомого.

— А у этого Анселя явно не было проблем с самооценкой. Почему вообще Бернадотт? Он же вроде испанец, а не швед и не француз?

— Мексиканец. Наполовину. Папа был шведом. Вот и потянуло к корням.

— Не слишком ли раздутое самомнение?

— Зато какое совпадение! Знак судьбы. Человек, взявший себе в качестве кодового имени фамилию шведской королевской семьи и надменная шведская принцесса. Идеальная пара.

— Видимо, не такая уж идеальная.

— Именно он курировал и контролировал на тот момент весь наркотрафик в Спрингфилде, считался одним из самых влиятельных и, стоит признать, жестоких последователей Тозиера. Для него Аарон был примером для подражания, на которого Фернандес равнялся и жаждал походить во всём. При этом, он очень близко и тепло общался с Кронбергами. Со старшим поколением, во всяком случае. У них уже тогда традиция закладывалась. Делать вид, будто они всё делают для блага народа, а, на самом деле, сосредоточиться исключительно на собственной выгоде.

— Как он умер?

— Говорят, его уничтожили люди Тозиера. В какой-то момент их взаимопониманию пришёл конец, Фернандес не оправдал надежд, на него возложенных, проявил слишком много своеволия и поплатился за это. Его прикончили прямо в кровати, на глазах у юного возлюбленного.

— А Эллиас?.. Они были любовниками? Он тот самый мальчишка, на глазах которого убили Анселя?

— Тот самый. Парочка, достойная порицания. Семнадцатилетняя нимфетка и её влиятельный обожатель. Однако, ни у кого не возникало вопросов, и родители не протестовали. Считали, если деточке нравится принимать ухаживания подобного человека, они не станут препятствовать. Главное, чтобы он был счастлив. Но, судя по тому, как они оба облизываются, глядя на Митчелла, и как отчаянно жаждут затянуть его в свои сети, они бы слова против не сказали, даже если бы Ансель принуждал Эллиаса к отношениям, а не обхаживал его со всех сторон, называя любимой деткой. Им чертовски импонирует тёмная сторона, и уповают они, несмотря ни на что, отнюдь не на помощь высших сил, а на сильных мира сего. Тех, у кого в руках безграничная власть, огромные деньги и такие же возможности.

— Сколько на тот момент исполнилось Фернандесу?

— Тридцать. Но, похоже, никого из них разница в возрасте не смущала.

— Занятно.

— Эти отношения с лёгкостью ставят крест на его репутации. Их не назовёшь мимолётным увлечением, они больше года длились, а начались, когда ему было шестнадцать. Неудивительно, что он так тщательно скрывает информацию о своём прошлом, стараясь не светить определённые страницы биографии. Слишком противоречивая натура. Странно слышать слова о ненависти к людям, подобным Митчеллу, от того, кто раздвигал ноги под Анселем, который, по сути, ничем не отличается. Хотя, нет, погоди, отличия всё-таки есть. У Тозиера власти больше.

— Почему люди Аарона не убили Эллиаса? Неужели побоялись гнева божества? Обычно в таких случаях свидетелей в живых не оставляют, от них избавляются в самую первую очередь. Ни за что не поверю, что отпетые головорезы повелись на смазливую мордашку и слёзы, застывшие в уголках глаз, а потому решили отпустить с миром. Мы же не в паршивом сериале, где герою-омеге стоит только глазками похлопать, и перед ним моментально на колени опускаются все и вся. Мафия не щадит обычно ни омег, ни детей. Им похуй, кого убивать, если отдан приказ. Больше того, эти отморозки не упустили бы возможности поиздеваться над ним перед смертью. Что такое голый, юный, соблазнительно пахнущий омега для альф? Красная тряпка, мельтешащая перед глазами. Причина помутнения рассудка. Вряд ли их остановило и то, что он сын известного общественного деятеля. Можно сказать, что он выжил чудом, но я в чудеса не верю. Всё это как-то слишком подозрительно. Не находишь?

— Нахожу, — соглашается. — Чем сильнее погружаюсь в его историю, тем больше в ней тёмных пятен появляется. Разрозненные кусочки, шитые белыми нитками, а потому он всё более подозрительным мне кажется. Кажется, это один из тех случаев, когда человек надевает на себя крестик и начинает истово расшибать лоб не потому, что религиозен по природе своей, а для того, чтобы демонстративно замаливать грехи, зная, что в ближайшее время совершит их ещё больше. Показательная добродетель, скрывающая тёмную натуру. За то время, что он как будто бы сотрудничал с нами, я так и не увидел ни капли искренности в нём, но зато наблюдал море фальши. Разные маски, разные образы, которые он менял по настроению.

— Да он, похоже, мастер в деле перетягивания одеяла на себя. Столько внимания его персоне, как будто он главная звезда событий последних дней.

— Тебя утомили разговоры об этом человеке? — усмехается. — Можем сменить тему, если хочешь.

Ладонь, покоившаяся поверх моей, ласкающая её мягкими прикосновениями, исчезает.

Гиллиан подтаскивает к себе пепельницу, закуривает, глубоко затягиваясь. Официант вновь возникает у меня за спиной бесшумной тенью, подливает игристое в бокал, успевший опустеть.

Качаю головой.

— Дело не в этом.

— А в чём?

— Ты подозреваешь его в причастности к организации взрыва? Считаешь, он может быть как-то связан со скорпионами?

— Вряд ли. Однако неприязнь к Митчеллу у него очень ярко выражена, и упускать этот факт из виду, беспечно. Скорее я опасаюсь, как бы он не проникся какими безумными идеями и не попытался разделаться с тем, кого считает источником своих бед. Маловероятно, конечно, но люди в состоянии аффекта иногда совершают такое, на что никогда не решились бы в любое другое время, и даже не помнят об этом. Удивляются самим себе. Если Тозиер переберётся в Спрингфилд, у него здесь будет, как минимум, один заклятый враг, желающий ему падения и смерти. Быть может, я напрасно накручиваю себя, и Кронберг позабудет о нём через неделю, но всё же...

— Не самый блестящий старт, — замечаю.

Гиллиан кивает.

— Сколько бы Кронберга не расхваливали, я так и не увидел в нём описанных Холлом качеств, но заметил множество черт, что не пришлись мне по душе. Он как будто бы кристально-чист, но на деле... Крайне мутный тип, себе на уме, способный из любой передряги выбраться и извлечь выгоду. В точности, как тогда выбрался невредимым из переделки, в которой любого другого мальчишку прирезали бы, не дав и слова сказать. Он кажется мне весьма злопамятным. И даже опасным. Именно поэтому передо мной сейчас стоит сложная задача.

— Сложная в чём? Ты ведь всегда занимался безопасностью Тозиера, и не сказать, что эта обязанность загоняла тебя в тупик. Подумаешь, одним недоброжелателем больше, одним меньше... Огромное количество людей мечтает о его падении, что совсем не удивительно, учитывая его положение в обществе, его доходы и происхождение. Тозиер имя нарицательное, ставшее своего рода брендом задолго до того, как Митчелл решил податься в политику.

— Мы обсуждали этот вопрос с ним и пришли к закономерному выводу. Я не стану разрываться на два города, и, если он всё-таки одержит победу в этой гонке, не поеду за ним в Спрингфилд, сосредоточившись на деятельности его компаний в Чикаго. Свора, по большей части, останется со мной, а его охрану придётся собирать практически с нуля. И, говоря откровенно, у меня пока нет на примете ни одного кандидата, способного взять на себя такую ответственность. Большинство членов стаи — хорошие исполнители, преданные, верные, бесстрашные, но что касается тактики и стратегии...

— Главное не проси о помощи Холла. Его советы вечно боком тебе выходят.

Давится дымом, кашляет. Смотрит на меня хмуро, не оценив мимолётную попытку пошутить.

— Холл — последний, к кому я когда-либо прислушаюсь. Его идея с самого начала дурно пахла, и даже то, что это дерьмо старательно маскировали авторскими ароматами, нисколько не спасло ситуацию.

— Я знаю, Гил. Знаю. Просто... немного иронии.

— Мне нужно найти за несколько недель человека, которому я смог бы доверять, как самому себе, и который сумеет сработаться с Тозиером. Сам знаешь, несмотря на то что для большинства окружающих он милый и обаятельный альфа в самом расцвете лет, иногда он бывает невыносимым. Сложный характер, определённые особенности натуры доминанта, с которыми приходится мириться. У меня есть целый список требований к кандидату, и я пока слабо представляю, как всё это может ужиться в одном человеке.

— Но в тебе ведь уживается.

Стряхивает пепел. Прикрывает глаза.

Очередной нервный смешок. Пальцы, потирающие переносицу.

— А я не идеальный кандидат. Я просто, как мне на тот момент казалось, сиюминутная прихоть Тозиера, которую он решил ввести в свои дела, сделав это несколько радикальным способом. Может, он и не думал, что я настолько втянусь в процесс, потому и удивился тому, что получил в итоге. Тут же всё иначе. Мне не нужен мальчик — чистый лист, из которого придётся самому лепить то, что необходимо Тозиеру. Может, попытался бы, но нет на это времени. Мне нужен готовый специалист, великолепно осознающий, в какое дерьмо ему предстоит нырнуть, связавшись с Митчеллом. Понимающий, что, став губернатором, Тозиер от своего прошлого не отречётся, а, значит, они всё время будут ходить по тонкой грани, играя с судьбой. Я, конечно, постараюсь сделать всё, что в моих силах, но пока в голове пустота. Все, кто пришёл на ум первым делом, когда Митчелл завёл разговор о новом начальнике службы безопасности, не дотягивают до нужной планки, а принимать на работу первого попавшегося человека — всё равно, что добровольно стрелять себе в ногу. Я такие развлечения не люблю. Хватило недавнего экстрима.

Разумно. Логично. На сто процентов продуманно. Неоднократно осмыслено и переосмыслено.

Иного от Гиллиана и не ожидаю. В конечном итоге, даже если изначально Митчелл, действительно, ничего особенного от него не ждал, то в дальнейшем явно не только за красивые глаза рядом продолжил держать. Тозиер из тех, кого цепляет не только внешность, но и характер, и интеллект. На красивые картинки он, несомненно, ведётся тоже, но и интерес к ним угасает стремительно. У Гиллиана всего в достатке, а, может, и в избытке. Внешность, харизма — не самые главные его козыри, хотя, и они, несомненно, стоят упоминания. Кажется, даже не будь он моей истинной парой, рано или поздно я бы всё равно зацепился за него взглядом и однажды поймал себя на мысли, что уже не в состоянии отвести глаз.

Он логичен во всём и всегда. Всё и всегда продумывает на несколько шагов вперёд, потому странно видеть его таким, немного растерянным и не совсем понимающим, куда двигаться дальше.

То, что он будет заниматься делами Тозиера в Чикаго, неоспоримо и давно предопределено. Этого следовало ожидало. Митчелл, с головой погрузившись с головой в политику, начал отходить от своей основной деятельности, переложив обязанности на плечи Гиллиана. Ничего удивительного. Эта новость — не гром среди ясного неба, не сенсация, а вполне себе закономерное развитие событий.

Просто...

Прежде это ещё казалось преходящим явлением, а теперь всё чаще становится ясно, что временное перетекает в постоянное. Гиллиан прав. Он не станет разрываться на части, пытаясь успеть и тут, и там. В этом попросту нет смысла. Без того понятно, что не получится. Не тот у них бизнес, чтобы можно было забить хуй на него и не вникать в детали неделями, а система по-прежнему продолжала функционировать, как идеально отлаженный механизм. Но и безопасность Тозиера — не тот вопрос, на который можно закрыть глаза, отнеся его в раздел второстепенных по важности. Гиллиан с его повышенной степенью ответственности, разумеется, жаждет отыскать компромисс, чтобы ни там, ни там не облажаться. Прикидывает варианты и, судя по тому, как с каждым новым мгновением мрачнеет его лицо, оптимального решения не находит.

— Я знаю, что ты привык полагаться, по большей части, на себя, и на фоне недавних событий к советам ещё меньше желаешь прислушиваться, но всё же... Возможно, я смогу помочь?

— Среди твоих знакомых найдётся несколько беспринципных изворотливых ублюдков, готовых нести ответственность за жизнь вип-персоны?

— Среди моих знакомых сотни таких найдётся. Ты же понимаешь, долгие годы усердной работы не прошли даром, а, значит, я успел обзавестись множеством полезных связей.

— Какой кошмар, — вздыхает притворно. — С кем я связался вообще?

— Тем же вопросом задаюсь постоянно. Но вроде пока о принятом решении не жалею. А ты?

— Ни секунды.

— Кажется, я знаю, к кому тебе нужно обратиться. Эллиот Хаксли.

— Впервые слышу о таком. Кто это?

— Приятно знать, что в мире существует что-то, известное мне, но прошедшее мимо тебя, а, значит, хотя бы в чём-то я могу быть полезным. Эллиот руководит международным охранным агентством. У них довольно широкий профиль, и они занимаются всем, чем угодно, начиная от предоставления клиентам вооружённой охраны, заканчивая антикризисным управлением и вопросами информационной безопасности. Его телефон забит нужными контактами под завязку, а потому уверен: через пару часов после разговора, перед тобой будут стоять сотни подходящих кандидатов, один другого лучше, и ты поразишься многообразию.

— И где расположена их штаб-квартира? Точно не в Чикаго, иначе бы я хоть раз, но слышал об этом человеке.

— Не в Чикаго. В Нью-Йорке. Но современные технологии легко решают проблемы общения на расстоянии. Я позвоню ему, а он свяжется с тобой. Выберете удобное для обоих время и обсудите условия возможной сделки. В отличие от Холла с его пустыми восторгами, слова этого человека действительно заслуживают внимания. Услуги стоят дорого, но не думаю, что для Тозиера это проблема.

— Вообще не она, — соглашается. — Если речь заходит о сохранности его жизни, он готов заплатить любую сумму. Главное, чтобы у него было всё лучшее.

— И я прекрасно его понимаю. Окажись на его месте, тоже не стал бы экономить на охране.

— Он иногда готов платить не только за качество, но и за бренд. Впрочем, это же Тозиер. Может себе позволить.

— В мотовстве его упрекает человек, спустивший целое состояние на розы, и ещё столько же на услуги по окрашиванию цветов?

— Иногда во мне просыпается безумный романтик, не привыкший выражать свои чувства, а потому слабо представляющий, как это делается, — произносит, потушив окурок и потянувшись к чашке, чтобы привычно смыть сигаретный привкус глотком кофе.

Его пальцы снова соприкасаются с моими, поглаживая их. Поднимаются выше, вдоль кисти. Решительно ныряют под манжету, лаская запястье. Простое прикосновение, но безумно желанное, приятное, согревающее. Чем больше я смотрю на него, чем больше времени провожу рядом с ним, тем сильнее становится уверенность в собственных чувствах. Мне уютно рядом с ним. Он — тот человек, что дарит мне ощущение комфорта. Ощущение дома, что ли? Как будто именно рядом с ним я чувствую себя в безопасности, именно на него всегда могу положиться. Ему доверить все свои тайны, зная, что они так и останутся между нами. Папа, так старательно заметавший следы и так скоропалительно выскочивший за Гедеона, всегда говорил мне, что брак — это трясина, вступать в которую нужно с осторожностью, а лучше — не вступать вообще. Но если уж рискнул, и сомнений в тебе нет вообще, то, наверное, это стопроцентно твой человек, и он сумеет сделать тебя счастливым, несмотря ни на что. В то время, как тебе захочется сделать счастливым его. Находясь рядом с Гиллианом, я не думаю о каких-то широких жестах и сомнительном списке подвигов, которые он обязан совершить для того, чтобы завладеть моим вниманием, потому как никакое геройство и никакая пыль в глаза мне не нужны вовсе. Достаточно его присутствия. Достаточно его объятий. Достаточно его приглушённого шёпота в затылок и мягких поцелуев в висок. Достаточно всех мыслей, с ним связанных, и тех картин, что рисует воображение, когда смотрю на него.

Понимание того, что с ним и за ним я готов куда угодно.

То самое ощущение, о котором говорит Хэнк, когда между нами повисает Дамокловым мечом имя Треннта. Мы оба намеренно избегаем упоминания папы в общении, но в тот раз что-то идёт не так. Для Хэнка тот разговор оказывается столь же тяжёлым, как и для меня. Но в конце концов, он замечает, что их любовь, несмотря на истинность, была больше поверхностной. Ни он, ни папа в итоге не дали ей шанса на существование, но методично убивали, хватаясь за собственные взгляды и устои своей жизни, не оглядываясь при этом на жизнь любимого человека.

— Мы оба были эгоистами, — замечает Хэнк, сминая чуть подрагивающими пальцами край больничной подушки. — Тянули одеяло каждый на себя, но при этом каждый считал, что пожертвовать тем, что имеет, должен другой человек. Перекладывали ответственность друг на друга, но так ни к чему и не пришли.

— У нас иначе, — отвечаю упрямо.

— Уверен?

— Более чем.

— И что же ты по итогу готов сделать для Гила?

— Всё. Без преувеличения.

— А он для тебя?

— Всё, — повторяю тихо.

— Надеюсь, что так, Харлин. Надеюсь.

Не могу знать наверняка, но безумно хочется верить, что я не ошибаюсь в своих предположениях, и всё действительно обстоит так, как говорю. Что это не самообман, и те чувства, что присущи мне, так же естественны и для него. Находят в нём отклик не меньший.

Пальцы Гиллиана поглаживают моё запястье, и под кожей разливается тепло. Кроме того, волна его затапливает меня изнутри, в который раз заставляя думать о том, как чертовски мне повезло — не только встретить истинную пару, но и отыскать ключ к его сердцу, а не проебать всё так глупо и бесславно, как сделали мои родители. И мысль о покупке кольца уже не кажется такой уж нелепой. Он прижимается губами к моей ладони, а я ловлю себя на мысли о том, что хочу провести рядом с этим человеком всю свою жизнь. Хочу быть с ним, несмотря ни на что. Хочу быть его. Каждый день своей жизни рядом с ним встречать, носить его фамилию и, возможно, однажды решиться на поистине безумный поступок — восстановить свою репродуктивную систему и выносить его ребёнка. Сентиментальные мысли, над которыми сам готов был насмехаться ещё год назад, но которые теперь одолевают с завидным постоянством. Которые одолевают с каждым днём всё сильнее и сильнее.

— Люблю тебя, моя Королева, — произносит.

И кажется, что в голове разом сотни разноцветных фейерверков взрываются.

Гиллиан.

Моя страсть.

Гиллиан.

Моя любовь.

Гиллиан.

Моя жизнь.

Как я прожил без него столько лет? Кажется, до встречи с ним я не жил вовсе, и все три десятка лет прошли, словно в тумане.

Его признание эхом звучит в ушах, не позволяя сразу же забыть эти слова. Услышать их от него — редкость, почти недоступная роскошь, но оттого и вкус этих слов так сладок. Не впервые произнесённые, но такие важные, такие необходимые мне, испытывающему дикую потребность быть любимым, быть важным для другого человека. Люблю тебя, шепчет он, и для меня эти слова стоят больше всех тех роз, что остались в номере. Гораздо дороже.